Онлайн книга «Прикованная»
|
Через безвременье я чувствую себя лежащей на кровати и боюсь открывать глаза. Сознание возвращается лохмотьями. Тишина. Запахи. Резкие запахи человечьей мочи и экскрементов. Это воняю я? Мысль блуждает по спутанному сознанию, проваливается в густую черноту и возвращается снова. Язык во рту шершавый, горло пересохло. – Х-хр… п-пить… Разлепляю правый глаз – серая расплывчатость складывается в балки, и я узнаю потолок моей тюрьмы. В комнате чуть светлее сумерек – вдобавок к ночникам, горящим по периметру, горят два торшера. Моргаю. Пытаюсь шевелить пальцами ног – затекли, пробую согнуть в колене – не могу, щиколотка дёргается и отскакивает – кандалы пристёгнуты к кровати. Ощущаю тёплый металл на запястьях – наручники. Шевелю потрескавшимися губами: – Пи-ить… Во рту горько, пытаюсь сглотнуть слюну. Снова чувствую вонь. Медленно поворачиваю голову – рядом ещё кровать. Такая же, как моя, – больничная койка с бортами, не та, на которой я спала раньше. Она лежит с закрытыми глазами, русые волосы спутались и разметались. Бледные, почти белые щёки, заострившийся нос. Руки и ноги прикованы к бортам, как и мои. Идиотка! Наверное, мы лежим так несколько дней. От неё тоже воняет. Сейчас главное – удержать ускользающее сознание. Вспомнить, что было, и построить хоть какой-нибудь мостик в будущее. Я шевелю губами, пытаясь глотать, пытаюсь поднимать и опускать плечи, чтобы хоть как-то размять затёкшее тело – и не думать о запахе. Хотя не думать о нём невозможно – вонь проникает через кожу, через сухие глаза и грязные волосы. Поднимается из нутра спазмами тошноты. – С-сыночек, п-пожалуйста, – пытаюсь найти глазами камеру. Голос надтреснутый и хриплый, словно сипит проржавевший кран без воды. Конечно, он смотрит, я знаю, что смотрит. Всё будет хорошо, всё будет хорошо, хо-ро-шо. Это не первая моя выходка. Он отойдёт, оттает. – С-сыночек… Тишина. – Спасибо, что полечил меня, у меня был приступ. Мне уже лучше, намного лучше. И я так соскучилась по тебе. Прости меня, милый, прости-прости, ты ведь знаешь, что я не хотела ничего плохого. Это не я, это болезнь. Я смотрю на Машу и несказанно злюсь на эту девку. Если бы не она, всё бы уже закончилось. Так ей и надо, твари, пусть побывает в моей шкуре! – Сыночек, милый, прости меня. – Я снова принимаюсь умолять, надеясь, что в конце концов он дрогнет. Тишина. Меня охватывает паника. А вдруг его там нет? И он не слышит? А вдруг с ним что-то случилось? Мы лежим тут несколько дней, это очевидно, и никто к нам не приходил. Я снова смотрю на Машу – тело неподвижно, землисто-бледный цвет лица, приоткрытый рот. Она ДЫШИТ? Где он? Почему его нет? Он никогда не оставлял меня раньше так надолго. Может быть, с ним что-то случилось? Попал в аварию? Заболел? Или решил приковать нас и оставить тут умирать? Дрожь возникает где-то в солнечном сплетении и упругой адреналиновой волной растекается по всему телу. Я дёргаю ногами – так, что, кажется, трещит косточка на лодыжке. Прикусываю губу. Нет, так не пойдёт. – Сыночек, сжалься, – молю я, надеясь, что он всё-таки меня слышит, – прости-прости-прости. Умереть здесь? Высохнуть от голода в луже собственных испражнений, в подвале богом забытого дома, где-то в лесах под Петербургом? Дорогой Господь, тебе не кажется, что это слишком? |