Книга Кровный омут, страница 121 – Наталия Лирон

Отодвигаю голову дальше, стараясь не обращать внимания на боль. Щиколотки тоже стянуты – пытаюсь согнуться пополам и сесть, но не получается. Волнами накатывает тошнота, перед глазами, словно размазанная промокашка, мельтешат световые блики. Господи, что это?

Куда мы едем? Прислушиваюсь – тихо. Только звук мотора. Сколько мы уже едем? И куда? Сколько я пробыла без сознания? Она меня убьет? Мне стало страшно и за себя, и за Кирилла. Хотя его, скорее всего, она не тронет.

Приспосабливаюсь лежать так, чтобы не слишком подлетать на ухабах – моя сестричка не заботится о том, чтобы ехать аккуратно. В памяти всплывают дни, когда мы с ней были детьми.

Как-то мы вырезали снежинки из цветной бумаги на Новый год. И я канючила у нее последний синий листок:

— Ну дай мне, дай… Ты уже вон сколько вырезала!

— Отстань! – огрызнулась она и отвернулась, продолжая ловко орудовать ножницами.

Мне было пять лет. Ей – шесть с копейками.

— То-онь, ну дай, ну пожа-а-алуйста, – мне очень хотелось последний лист.

— Н-на! – Она развернулась, резко ткнув ножницами воздух близко-близко к моему животу.

— А-а! – Я отпрянула в ужасе и тут же побежала жаловаться маме, которая потом долго и нудно отчитывала Тоньку за дурацкие шутки.

Но мне в далекие пять лет стало по-настоящему страшно – из-за ледяной безжалостной ярости, которую я увидела в ее глазах. Хотя только сейчас стало понятно, что это было тогда.

По-настоящему страшно мне было и сейчас. Только теперь не к кому побежать и пожаловаться.

Где-то через час или чуть меньше машина замедлила ход, мы повернули, и под шинами зашуршала проселочная дорога.

Она везет меня в лес. Господи, она везет меня убивать.

Как глупо, как нелепо и глупо… Я подумала о своей странной жизни, которая, скорее всего, сегодня оборвется, в которой все случилось и все не случилось.

Медленнее, еще медленнее… повернувшись несколько раз в разные стороны, мы остановились, Тоня (если за рулем была она) вышла, потом села снова, мы проехали еще чуть-чуть, встали, и мотор заглох.

Я думала, что она сразу откроет багажник, но нет – я так и осталась лежать скрюченной в остывающей машине. Болело все: голова, вывернутые и затекшие руки, плечи, стянутые ноги.

«Господь, Отец мой…»

Несмотря на боль, я уже начала дремать в холодной духоте багажника, но тут он внезапно распахнулся, и я невольно вскрикнула – фонарик светил мне в лицо. Ярко.

— Жива? – спокойно и даже участливо спросила Тоня.

Свет слепил глаза, и я ее не видела – только ощущала присутствие и слышала голос.

В голове зазвенело от морозного свежего воздуха.

— Ладно, пойдем. – Она убрала фонарь и разрезала ножом скотч на щиколотках, помогая сесть. – Давай вылезай, я держу.

— М-может, и руки заодно развяжешь? – спросила я и не узнала собственный голос – он был какой-то низкий, клокочуще-хриплый. Я закашлялась.

— Рановато пока. – Тоня снова посветила фонариком. – Тебя надо перевязать.

Я встала на слабые ноги и, озираясь по сторонам, попыталась понять, где мы и что происходит вокруг. Чувствовала запекшуюся щекочущую кровь на шее и корками в носу.

Чуть поодаль в окнах небольшого дома горел свет, проваливаясь желтоватыми пятнами в нетронутый снег. Вокруг было абсолютно тихо. Как в монастыре по вечерам.

— Сонь, не тупи! – Тоня подтолкнула меня в сторону дома. – Давай двигай. И не вздумай побежать – калитка закрыта, а у меня топор в руках.