Книга Скрытая бухта, страница 111 – Мария Орунья

Руки женщины сжимают рукоятку топора, тихие шаги все ближе. Она двигается бесшумно, хотя и не старается таиться, словно ей все равно, – шаг ее решителен, безжалостен. А ведь он даже ее не знает – и уже не узнает.

Удар, топор рассекает ухо, раскалывает череп, височную кость и часть теменной. Если он и вскрикнул, она не услышала. Лишь уловила глухой стук, с которым он упал на деревянный пол, лицом вверх, на лице застыло удивление, в глазах ужас. В лживых глазах. Как легко поддался этот придурок. Хрупкая девушка снесла почти двухметрового мужчину одним ударом. Сидя в кресле, он был с нее ростом, спина обращена к правосудию, принявшему женское обличье.

Удивительно красивая в ночном сумраке, с волной каштановых волос, вздрагивающих при каждом движении, она снова и снова вскидывала и опускала топор, пять раз лезвие вошло в плоть, круша мышцы и кости Игнасио. Ярость заполняла ее целиком, ослепляла, рвалась наружу – необузданная, иррациональная и безнадежная ярость. Она не успела ничего осмыслить – вскинула топор и с силой, невесть откуда взявшейся в ее маленьком теле, ударила человека, который еще несколько часов назад был ее будущим, ее шансом на чудесную жизнь…

Сердце сжалось от дикого гнева, и на долю секунды силы чуть было ей не изменили, но осознание, что она загнана в угол, позволило не упасть в обморок и довершить начатое. Если бы всю эту сцену можно было переложить на музыку, то получились бы первые аккорды “Кармины Бураны”, в которых сливаются барабанный бой, а теноры и баритоны звучат апокалиптическим воплем. Эта музыка смогла бы передать все, от первого до последнего удара топора, – как хлещет кровь, забрызгивая элегантное кресло и окно, как ковер набухает вязкой влагой, как она медленно расползается. И вот все замирает.

Кларе показалось, что она слышит шум где-то наверху. Не напрасно она решила подождать, не принесет ли Хана радостную весть о помолвке.

Но, поднявшись на главный этаж и осознав, что произошло, тут же оценив ужасные последствия, Клара не колеблется ни мгновения: она должна помочь сестренке. Защитить, укрыть, излечить нанесенные ей раны, извлечь из ее души темноту и яд. Спасти ее честь. Однажды она пообещала заботиться о ней, как Папа Лис о лисятах. И она сдержит свое обещание.

Клара не поддается разочарованию, страху, злобе. Она знает, что нужно действовать быстро. Хана пребывает в странном состоянии, в какой-то сонливой апатии. Сестра молча всматривается в заоконную тьму. Но по крайней мере, она в сознании. Нужно все отмыть. Избавиться от искореженного, обескровленного тела. До рассвета пять часов. Действовать следует быстро, но без суеты, и не время рыдать. Им уже невероятно повезло, что никто ничего не услышал, – и благодаря тому, что на этом этаже больше нет никого, и благодаря сытной еде с вином. Слуги и экономка спят двумя этажами ниже.

Хана машинально выполняет указания Клары: молча спускается в кухню, ставит на огонь воду, приносит четыре больших мешка из-под картошки. Она действует бесшумно, словно призрак. Замирает с мешками на пороге, точно очнувшись от недавнего транса.

— Что… что ты наделала? Господи, нет… Но что же ты наделала? – спрашивает она, глядя на останки Игнасио.

На пропитанном кровью ковре лежат шесть частей. Клара его расчленила. Взмокшая, обессиленная, она поднимает взгляд. Топор все еще у нее в руках, с лезвия капает вязкая кровь.