Онлайн книга «Символы дальних дорог»
|
Он вздохнул и добавил: — Хочу, чтобы вы, господа, услышали песню «Цусима», написанную в две тысячи двадцать втором году. Это реквием по вам. Он поднял руку, и сверху зазвучала, пугающая, порой режущая слух музыка, от нее продирало морозом по коже, дрожали руки и ноги. Текст был так себе, но только если сам по себе, а вот в совмещении с музыкой он был страшен, он пугал и одновременно возносил: В тысяча девятьсот четвертом году Царский флот шел в осажденный Порт-Артур. Дерзкий план и долгий путь, но «С нами бог!». Гордо реет флаг вблизи японских берегов. И Одичалая стая несется, вселяя страх, Словно гнев океана, врагам предрекая крах! Броней глади морей рассекает на всех парах Обреченный на смерть последний флот императора! — Обреченный на смерть последний флот императора… — повторил Игнациус, сжав кулаки. — Господи, помилуй мя грешного… — Уже помиловал, — оскалился фон Бревен. — Уже помиловал, Василий Васильевич! Вскоре увидите. Наугад, во тьме, ведомые судьбой. План раскрыт, враг поджидал, был принят бой! Тридцать семь против ста двадцати пяти… Нас ждет смерть, но нет обратного пути! Исход битвы предрешен, в цепких лапах западни, Плотный шквал снарядов в клочья разрывал листы брони. Волны бились об огонь, цепь флотилии шла под нож, Берега Цусимы окропил с небес кровавый дождь! — Тридцать семь против ста двадцати пяти… — передернуло немолодого офицера. — Святой Боже… — Наугад, во тьме, ведомые судьбой… — произнес еще кто-то. — А ведь мы предупреждали, что без разведки идти нельзя… Но этот… Осуждающие взгляды остальных офицеров словно огненные плети били Рожественского, которому и так было худо от этой страшной песни, от этого чудовищного реквиема по людям, которых он погубил, и вице-адмирал прекрасно понимал, что да, именно он погубил, никто иной, совесть у него все же имелась, хотя давно спала. А сейчас, сволочь такая, взяла и проснулась, начал терзать душу Зиновия Петровича стальными когтями. И ему было очень плохо и больно. Вот только слов для оправдания он не находил. Ведь наоборот, хотел лучшего, хотел, чтобы японцы не обнаружили эскадру, потому и распорядился не вести разведку. А вышло вон что… Песня отзвучала и настала тишина. Господа офицеры довольно долго стояли молча, пытаясь прийти в себя. — Ох, ну и музыка же у потомков… — попытался разрядить напряженную атмосферу кто-то. — Та еще, — усмехнулся фон Бревен. — Этот стиль у них называется металлом. Как ни странно, но кое-какие песни очень хороши, хотя шума и грохота в них, как на мой взгляд, многовато. Но вернемся к нашим баранм, то бишь — к японцам. Они, похоже, решили игнорировать «Петроград», раздосадованные помехой. — Того — человек упорный, — заметил Игнасиус. — Это ему не поможет, — ответил полковник, глядя на приближающиеся дымы японских эскадр. — Так, Дархон, дай-ка мне Михаила, да так, чтобы все видели. В воздухе перед ним развернулось в воздухе изображение типичного то ли корейца, то ли китайца в странного вида комбинезоне с рубчатой поверхностью, которую усеивали какие-то небольшие приспособления или приборы. Он сидел в неком подобии кресла перед огромными кристаллами, усеянными кнопками и чем-то еще. Поняв, что его видят, кореец вежливо поздоровался непривычным образом: |