Книга Новая фантастика 2024. Антология № 8, страница 58 – Василий Головачев, Милена Завойчинская, Екатерина Пронина, и др.

Я не смыслю в устройстве человека – вы придуманы гораздо сложнее нас – но мне казалось, что их соединяла не невидимая нить, не лента и даже не струна; мне казалось, что это сосуд: хрупкая трубочка, которую они всегда боялись повредить, была всегда наполнена чем-то драгоценным; по ней они передавали это драгоценное друг другу – и оно помогало им не только жить, но и звучать – вместе.

Иногда этот сосуд меж ними натягивался до предела, и тогда оба плакали и кричали. К счастью, редко.

Так, рука об руку, мой мальчик и эта девушка могли бы дойти до вершин, о которых и не мечтали. Но случилось так, что кафе опустело.

Сначала я услышал разговоры о том, на каких языках можно, а на каких нельзя говорить в нашем кафе. Потом стал слышать выстрелы – и что-то ещё, невыносимо громкое – где-то снаружи.

А внутри со мной оставались только призраки песен моего мальчика. Они были похожи на мерцающих синих стрекоз.

Невидимые нити, из которых мои артисты выпутывались на репетициях, натягивались под потолком пустого тёмного кафе, как пять бельевых верёвок, и стрекозы рассаживались по ним в придуманном мальчиком порядке. Зная, что никто не поднимет крышку и не увидит клавиши, я тихо играл эти мелодии сам себе.

Напуганные треском выстрелов и раскатами взрывов, ноты каждый раз бросались врассыпную и исчезали. Там, где они касались стана, оставалось слабое мерцание; потом таяло и оно.

Когда мой мальчик и муза зашли попрощаться, я тоже играл – тихо-тихо; но мне показалось, что он услышал – так он на меня посмотрел.

Он стал совсем тонким, мой мальчик, но голос его оставался прежним – рокочущим, тигриным.

А её голос надломился в нескольких местах; но она всё ещё была музой.

— Сыграй что-нибудь, – попросила она моего мальчика.

Они поднялись на сцену. Он стёр пыль с крышки, распахнул её, погладил клавиши.

Муза оглядела пустой зал: время покрыло серым налётом бархатные кресла и белые скатерти, укутало паутиной углы.

Неизвестно к кому обращаясь – может, к паукам – возлюбленная моего мальчика объявила его выступление.

Возлюбленная! Сомнений не осталось. Если бы вы были в том кафе, притаившись где-нибудь за пыльной гардиной, и слышали, как она представляет его совершенно пустому залу, как произносит его имя, – вы тоже не посмели бы сомневаться. Почему-то он не стал играть своё. Он сыграл «Вальс цветов», и она, его цветок, танцевала.

Потом она попросила его сыграть что-нибудь своё. Он отказался.

— На расстроенном пианино мои поделки ужасно звучат, признался он, – а Петра Ильича ничем не испортишь.

Они забрали бронзового композитора и изломанную фарфоровую даму.

— Прощай, Красно Солнышко, – сказал мне мой мальчик.

И они исчезли. Бесследно; не осталось даже мерцания.

Я больше никогда их не слышал; надеюсь, вам повезло больше.

Надеюсь, что они знамениты. Что они выступают. Что он сочиняет – и играет ей. Что она поёт – и любит его.

Я до самой смерти боялся думать, что всё сложится не так. Боялся, что с ней случится то же, что с нашей Эвтерпой. Боялся, что от всего этого злобного грохота он потеряет слух.

Когда я представлял себе это, мне слышалось, будто у меня есть сердце; будто оно из фарфора; будто оно разбито. День, когда я перестал бояться, был тридцать шестым днём моей бездомной жизни.