Книга Новая фантастика 2024. Антология № 8, страница 55 – Василий Головачев, Милена Завойчинская, Екатерина Пронина, и др.

Учитель физики, совсем старенький, играл так, чтобы не слышал никто, кроме него. Вечером, после уроков и дополнительных занятий, он брал ключ от класса, в котором я готовился ко сну, подходил ко мне, садился, поднимал крышку и некоторое время сидел, молча глядя на клавиатуру. Я вслушивался в него – и пытался угадать, что он собирается играть.

Прохожие в такие вечера посматривали на единственное окно школы, в котором горел свет, и гадали, что за двоечник отрабатывает прогулы до позднего вечера. Окно светилось ярко-жёлтым, осеннее небо – ярко-синим, и учитель физики тихо-тихо играл Гершвина.

Потом в кабинет кто-нибудь заглядывал – обычно вахтёрша. Учитель смущался, закрывал крышку, стараясь не сделать мне больно, и уходил.

До утра я оставался один. А с утра – всё сначала: ещё до рассвета дети начинали разучивать новые песни, учительница музыки – стучать по клавишам, стучать по педалям, стучать крышкой. Она могла стучать даже теми моими частями, которые для этого не предназначены. Талант.

На переменах на мне играли «Собачий вальс». За первый учебный год первые четыре такта этого сочинения на мне сыграли сто пятьдесят четыре раза. В этом вальсе, который и вальсом-то не был, мне отдавили педали, наставили ссадин и, чего скрывать – весьма расстроили меня.

Но только в физическом смысле. Что касается чувств – разве можно расстраиваться, когда ты отвечаешь замыслу своих создателей? Когда работаешь каждый день? О нет. Я был полезен – и оттого доволен этой бестолковой шумной жизнью.

И всё же струны требовалось подтягивать.

Меня настраивали – обычно дважды в год – и всё возвращалось к началу строки. Ключ отпирает кабинет, круглоголовые дети рассаживаются по линиям; учительница недолго ждёт, когда буря в классе превратится в штиль, – и начинаем.

А потом расстроилось что-то, чего не мог исправить ни один настройщик – не в нас, а вокруг. В школе сменился директор; и директор директора, и руководство всех директоров во всех школах и городах тоже почему-то сменилось. Новый начальник решил, что уроки пения не нужны. А если и будут нужны, то не с таким инструментом.

Меня забрала учительница литературы. Учителю физики, который любил играть на мне, но почему-то давно не заходил, она приходилась дочерью. У неё дома старика почему-то не было; с тех пор я вообще не слышал его.

Зато слышал «Рапсодию в голубых тонах»: днём – по радио и из-под иглы винилового проигрывателя; по ночам внутри себя, тихо-тихо – как играл учитель физики.

Теперь у меня была хозяйка. К счастью, маленькая и весёлая – внучка преподавателя физики и дочка учительницы литературы. Может быть, именно поэтому она совсем не хотела преподавать и учить.

Она хотела быть музыкантом.

«О. Вовка», – сказала она, впервые открыв меня. Будучи немного старше меня, она имела полное право обращаться ко мне именно так; к тому времени ей уже стукнуло семь.

Она поёрзала на стуле. Ноги пока не доставали до педалей. Девочка решила встать и пройтись вдоль клавиатуры. Нашла «мышонка» на верхней «си» – там, где молоточек касается трёх самых коротких струн, и «медведя» на нижней «ля», удивившись, как вибрирует самая толстая струна. Потом послушала «ноты посерёдке» – и нашла несколько любимых: «фа-диез» и «ля» первой октавы.