Книга Провалы, страница 86 – Ольга Птицева

— Виктор? — спросил он. — Где он? Он приехал?

— Он был здесь недавно, но сейчас я приехала одна.

Геннадий Петрович откинулся на подушку, прикрыл глаза. Усталость в нем никуда не делась, но ее края стали мягче — не такими острыми. Соня сидела рядом и ждала. Чувствовала, как ее собственная тревога потихоньку утихает и перестает металлически позвякивать.

— С кем вы разговаривали? — спросила она наконец.

— С паучихой.

— С паучихой, — повторила Соня.

— Да. — Пауза. — Она не слушается. Она давно не слушается. Раньше слушалась, когда дома стояли. А теперь дома нет, и она совсем разошлась.

И отмахнулся свободной рукой, как от соседа, которому в сотый раз надо объяснить правила парковки, пока он снова паркует машину в клумбе.

— И где эта паучиха? — спросила Соня.

— В Провале, — старик глянул с раздражением. — Где же еще она может быть? Сидит в Провале, силы из людей сосет…

Соня чуть подалась к нему.

— Геннадий Петрович, — позвала она осторожно. — Те люди, которых забрала паучиха, — они до сих пор живы?

Старик поднял на нее глаза. На секунду — только на секунду — в его взгляде появилась ясность. Он посмотрел на Соню так, как смотрел бы здоровый человек: внимательно, даже оценивающе, но потом взгляд снова поплыл, и старик начал плакать. Плечи у него затряслись. Из горла вырвался тяжелый хрип. Высохшее от болезни тело просто не могло вместить в себя столько рыданий. Соня испугалась, что старик сейчас пойдет трещинами, как потолок в комнате Ольги, а из них хлынет соленая вода и смоет Соню в приоткрытую форточку.

— Геннадий Петрович. — Она положила руку на трясущееся плечо.

И тут же окунулась в ледяную прорубь. Соня знала, что нужно держать себя отдельно, но чужое горе не спросило разрешения. Сначала — рассеянный страх, будто сразу за все, от анализов до состояния мира. Поверх него — ледяная вина, как грязный и тяжелый прошлогодний снег у самого забора. И следом — такая грусть, что у Сони подкосились бы ноги, если бы она не сидела. Четыре счета. Выдох. Я не он. Это его. Это очень давно болит, и это его.

Когда Соня наконец смогла сфокусировать взгляд, то комната сузилась до дальнего левого угла, все остальное продолжало быть зыбким. Только занавеска легонько шевелилась на ветру. Медленно открылась дверца тумбочки. А от пола к потолку повисли нити. Тонкие, почти прозрачные, переплетенные так плотно, что за ними не видно было стены. Паутина. Из ее переплетений за Соней наблюдали глаза. Много маленьких, красных, внимательных глаз. Соня насчитала восемь, потом перестала считать.

— Нет, — тихо сказала она себе. — Это не по-настоящему, так не может быть.

Геннадий Петрович потянулся и переложил анкер из своей руки в Сонину. Паутина тут же растворилась. Угол снова был просто углом. Тумбочка, занавеска, белая стена.

Соня медленно выдохнула.

— Анкер нужен вам, чтобы защититься от паучихи? — поняла она.

Геннадий Петрович забрал анкер, прижал к груди и мелко закивал в ответ.

— Анкер поломался. — Его голос стал глухим и плоским. — Не работает. Я анкер. Я анкер был. Меня не стало — все сломалось тоже. Сразу. Пацан в паутину попал — раз. Девочка попала — два. Тетечка попала. Парень попал. — Он загибал пальцы, шевелил губами. — Бьются, бьются. Некому достать. Некому, некому.