Книга Провалы, страница 105 – Ольга Птицева

Он не вернулся из той больницы. И прежняя мама тоже. За одну ночь в приемном покое реанимации она стала маленькой и осевшей, Соня сразу почувствовала, как внутри у мамы треснуло что-то литое и опорное. Мама обнимала Соню, плакала, требовала ее присутствия, требовала ее внимания, звонила по три раза в день. Соня задыхалась от этой любви и ненавидела себя за то, что задыхается под ее тяжестью.

Воздух стал гуще.

Соня пошла сквозь него, не разбирая дороги. Где была Ольга, пока мама душила Соню своей заботой? Почему не разделила груз маминой любви? Может, потому что Соня была похожа на отца, те же глаза, тот же нос, такой же смех, а Ольга — ребенок раннего маминого романа, отделилась от их горя, осталась совсем одна со всей чуждостью? Почему ты не думала про это раньше, Соня? Почему жалела себя, оставшуюся без папы, когда у меня, Сонь, у меня папы и не было никогда. Да перестань, папа был общий, он тебя тоже любил жутко, вспомни! Он тебя удочерил, он тебе универ оплачивал, когда ты на бюджет не поступила. Как же вы меня этим бюджетом затрахали, Соня, ты бы знала. Да пошла ты, Оль, к черту, ты ничего хорошего не запоминаешь, только плохое. А ты часто хорошее помнишь, а? Ты хоть что-нибудь хорошее про меня помнишь?

Ноги продолжали идти. Соня не давала им команды, они шли сами по улице, по переулку, мимо закрытого шиномонтажа, мимо подстанции с гудящим трансформатором, мимо старой водонапорной башни, которую все обещали снести еще в нулевые. Воздух наполнился грозовым электричеством, им невозможно было дышать, только прорываться через него, через шум в голове, через Ольгу, через память, через вину.

В голове нестерпимо шумело, будто под черепом включился низкочастотный транзистор. Соня остановилась, попробовала сориентироваться. Узнала улицу — Нижняя Сыромятническая. Узнала забор с граффити. За ним в темноте угадывалась строительная сетка.

Ноги не остановились. Соня попробовала повернуть, приказала себе повернуть — ничего не вышло. Не то чтобы тело не слушалось, просто желание остановиться стало таким незначительным, таким легким, а желание идти вперед — таким очевидным, единственно важным. Соня не хотела идти на пустырь, но отчаянно этого хотела. Там ничего не было, но было, конечно, было. За сеткой в темноте что-то светилось, как фосфор на старых часах. Соня смотрела на этот свет и чувствовала острое и ясное узнавание.

Это легкое мерцание, этот запах — сигареты, духи с мускусом и еще неуловимое, но знакомое с детства, с общей комнаты, с ночных разговоров через темноту. Все это было Ольгой. И она была там. Земля под ногами стала мягкой, как будто асфальт кончился. Соня сделала еще шаг, еще. Голова кружилась, шумело везде: в руках, в коленях, в пятках. Строительная сетка была рядом, Соня протянула руку — пальцы прошли сквозь нее, как сквозь воздух. Она посмотрела на свою руку с легким удивлением. Но руки не было. Ничего не было, даже мягкой земли под ногами. Исчезли гул трансформатора, далекие машины, чье-то радио из открытого окна. Тишина была плотной, как в ночном лесу.

Последнее, что Соня успела подумать: вот же дура, оставила анкер на столе! И потом еще одно: надо было поцеловать Виктора, все-таки надо было его поцеловать.

Пять этажей, четыре подъезда, все панели на месте, ни одной трещины, будто и не было ни обрушения, ни сноса, ни строительной сетки, ни густой пыли, осевшей на бетонных плитах. Соня задрала голову, дом высился над ней, словно подрос на несколько этажей. Окна были темными. Ни одной лампочки не горело в комнатах за ними. Ни одного силуэта не мелькало за занавесками. Соня потянула ручку подъездной двери на себя, пальцы не почувствовали прикосновения к холодному металлу, но дверь послушно открылась, без щелчка или скрипа.