Книга Провалы, страница 100 – Ольга Птицева

Она вытащила один брусок — осторожно, двумя пальцами, не дыша. Поставила сверху. Башня качнулась, подумала и осталась стоять. Соня осторожно отвела от нее руки, поднялась, стараясь не задеть стол. Она чувствовала, как напряженно следят за ней остальные резонаторы, как сгустился в комнате воздух, какой мутный и тяжелый он стал — настолько, что не вдохнешь. Соня рванула к балкону и выскочила наружу, там как раз затухал еще один день.

Вечер был теплый и влажный, пах тополями и где-то далеко цветущей водой. Внизу, во дворе, мальчик гонял мяч, считал удары вслух, сбивался и начинал снова. Соня облокотилась на перила, достала из мятой пачки сигарету, чиркнула зажигалкой. Какая уже разница, правда, Оль? Постоим тут с тобой, покурим. Сигарета выскользнула из пальцев, крутанулась в воздухе и исчезла где-то между балконными плитами внизу.

Соня смотрела ей вслед. Мальчик во дворе досчитал до семи, ударил мимо и жестко выругался, абсолютно по-взрослому. Интересно, где его мама? Может, тоже провалилась и теперь барахтается в невидимой паутине?

— Соня.

Виктор стоял в дверях балкона, держась за косяк. Смотрел напряженно.

— Я в порядке, — сказала Соня.

— Я не спрашивал.

Он все-таки вышел. Встал рядом, тоже облокотился на перила. Плечо его оказалось в нескольких сантиметрах от Сониного плеча.

— Послушайте, — сказал он. — Егор прав, мы можем поехать и посмотреть, просто попробовать что-нибудь сделать. А если ничего не выйдет, то мы уедем, и через месяц все это будет казаться странным сном, который незачем пересказывать.

— Через месяц Ольга будет мертва.

— А может, ее уже нет. Или она прямо сейчас кормит чаек на берегу Босфора. Мы не знаем.

Виктор смотрел во двор на мальчика с мячом, на тополя, на полоску неба между крышами. Лицо у него было спокойным, но Соня уже знала эти его сжатые губы, этот заострившийся нос, и внутри у нее скручивался тревожный жгут — Виктор собирался с силами перед решительным действием. А еще он стоял слишком близко. Его рука на перилах была сантиметрах в трех от ее руки. Может, в пяти.

Внутри дернулось злое и острое. Соня не узнала это чувство: в нем злость и желание смешались так быстро и так плотно, что она не успела разобрать, где одно, а где другое. Захотелось ударить Виктора ладонью в его терпеливое плечо. Захотелось впиться губами в его строгие губы.

Это не мое, — попробовала уговорить себя Соня. — Это чужое, это я просто чувствую чужое, так бывает. Но чужим это не было. У чужого другая текстура, другой вес, оно садится на тебя, как чье-то пальто, схваченное в спешке после вечеринки. Но эта волна шла изнутри Сони, из-под ее ребер, оттуда, где пряталась она сама, уставшая от чрезмерной силы обрушившихся на нее чувств.

— Виктор, — позвала Соня.

— Да.

— Отойдите, пожалуйста.

Он сделал шаг назад в сторону, и воздух между ними снова стал вечерним, тополиным, летним и свежим, без лишних примесей.

— Извините, — пробормотал Виктор.

— Все нормально, — сказала Соня, хотя ничего нормального не было.

Виктор постоял еще немного, рассматривая двор под ними с вежливым интересом, потом отлепился от перил и вернулся в комнату. Надо было последовать за ним, сгладить внезапно образовавшиеся углы, но в кармане платья завибрировал телефон.

Максим.

Соня смотрела на экран, пока телефон не замолчал. Потом перезвонила сама — вышла в кухню, села на порожке, прижалась спиной к стеклу балконной двери.