Книга Просто ещё один летний враг, страница 23 – Ариэль Хендрикс

Дейтон

Я никогда не воспринимал Саммер как сестру. Когда она и её мама переехали к нам, мне было шестнадцать, и я с самого начала чётко дал ей понять, какое место она занимает в моей жизни — а именно как можно дальше от меня. Мой отец, возможно, и принял их с распростёртыми объятиями, но я считал, что нашей семье вполне хорошо и вдвоём.

После того как первые несколько месяцев она прослонялась по нашему дому с надутым видом, она оттаяла и попыталась подружиться со мной.

С самого первого дня моё влечение к ней было неоспоримым.

Поэтому мне приходилось её ненавидеть. Это было гораздо безопаснее, чем альтернатива.

Я смотрю на неё сверху вниз под вывеской «С днём рождения, Амелия!». Было бы чертовски здорово, если бы я мог остановить растущую эрекцию в моих шортах. Это, должно быть, один из самых быстрых способов испортить детский день рождения.

То, как хорошенькие маленькие розовые губки Саммер обхватывают её палец, слизывая с него белую глазурь, будет прокручиваться у меня в голове на повторе весь следующий год. То, как моё тело реагирует на неё — просто дьявольщина какая-то.

«Вот почему я отказываюсь потакать себе в сахаре. И в ней».

— Я понимаю, почему ты не можешь от этого отказаться. Для этого потребовалась бы дисциплина.

Опускаю руки, прикрывая пах.

Я ещё не ухожу, потому что, судя по всему, я мазохист по части именно такого сорта пыток. И остаюсь им с шестнадцати лет.

Она смеётся, и мой самый любимый звук во всём мире разносится по павильону. Мне хочется закупорить его в бутылку и сохранить для дождливых, холодных дней, когда я застреваю в Нью-Йорке и не могу даже услышать её голос, потому что она отказывается отвечать на мои звонки.

«И с чего бы ей отвечать? Ты же ведёшь себя с ней как козёл».

— Дейтон, ты ненавидишь любое веселье, радость и всё хорошее. Я удивлена, что ты вообще пришёл сюда сегодня, зная, что здесь будут улыбки, смех и о-о-очень опасные кексики.

Я с упоением и восторгом наблюдаю за тем, как она снова макает палец в глазурь. Она подносит его к губам, и я едва не стону, когда её розовый язычок высовывается, чтобы начисто его облизать.

«Убирайся отсюда к чёртовой матери. С этой штукой тебя могут привлечь за мелкое хулиганство в общественном месте».

Мои руки напряжены, пока я пытаюсь прикрыть выпирающий стояк между ног, понимая, что мне нужно либо уйти от неё подальше, либо пойти посидеть в машине, пока всё не пройдёт.

— Может, я просто пришёл, чтобы высосать всю радость из этого праздника. Портить всё — то, что у меня получается лучше всего.

Проще подыграть её представлению обо мне, чем пытаться его изменить. Так определённо безопаснее.

— Как самокритично с твоей стороны.

Она смотрит на меня, на полных губах играет полуулыбка. На нижней губе остался крошечный мазок белой глазури.

Я сжимаю кулак, крепче перехватывая запястье руки, прикрывающей проблему в моих шортах. Чертовски хорошо, что руки заняты, потому что я едва не потянулся, чтобы стереть глазурь и попробовать на вкус. Её нефритово-зелёные глаза смотрят на меня снизу вверх. Она с любопытством приподнимает бровь, без сомнения, гадая, почему я уставился на её губы и стою вот так, скрестив руки перед собой.

Мне редко удаётся стоять так близко и разглядывать её. Обычно она держится на расстоянии, вероятно, чтобы подавить желание запустить чем-нибудь мне в голову. Она так и не переросла карамельного цвета веснушки на своём слегка вздернутом носу. Густые ресницы обрамляют глаза, которые напоминают о самом ясном дне на пляже. Её медово-каштановые волосы спадают пляжными волнами до самой талии. Будучи подростком, я как-то схватил их и намотал на кулак, потому что ещё не научился маскировать и контролировать своё непреодолимое влечение к ней. Она закричала и пнула меня по голени.