Книга Город в когтях зверя. Детектив советской эпохи, страница 24 – Елена Архипова

Рассвет опускался на крыши густым вязким теплом, будто солнце, высвобождая из-за горизонта лучи-лепестки, вбирало в свои объятия просыпающиеся улицы, за ночь отряхнувшие с себя пыль деревья, большеглазые автобусы, спешащие по своим делам в предвкушении людских голосов, суеты, дневного шума. Это было обычное утро, похожее и непохожее на другие, прелюдия к большому летнему дню. Шумные городские птицы, поделившие город на районы, собирались в кучки вокруг брошенного кем-то кусочка хлеба и оставшихся после вчерашней выгрузки невкусных капустных листьев, разлетались в стороны, ныряли в облюбованные ими озерца пыли, чистили пёрышки, суетились, делая вид, что им очень интересна каждая мелочь в этом непонятном восхитительном мире.

Когда луч света, запутавшись в тюлевой шторе, всё же проник в комнату, Катя открыла глаза. Она любила этот миг полусна, полуяви, когда сознание ещё витало в нереальности, чем-то напоминая маятник: туда-сюда, туда-сюда. Солнечный зайчик, отслоившись от зеркала, стоящего на окне, подрагивал на стенке. Она подняла руку — свет уместился в ладони. Солнечный зайчик всегда напоминал ей детство: была у них такая игра с зеркалом, когда зеркало в зеркало — и кто кого пересветит, переослепит. Временами Кате казалось, что детство закончилось, осталось за недосягаемой гранью, и возврата в него нет. Огорчало ли её это? Да нет же: ей всегда хотелось быть взрослой, взрослее мамы. Почему? Да так уж получилось, что маму она опекала с самых ранних лет, хотя мама этого, кажется, и не замечала. Но сегодня, когда пятнышко солнца коснулось её ладони, Катя вновь почувствовала себя маленькой зеленоглазой толстушкой лет пяти-шести, которая не выговаривала букву «р» и до жути мечтала стать артисткой, сыграть главную роль в каком-нибудь очень героическом фильме.

Она засмеялась тихонько, про себя, потянулась, села на кровати и нащупала ногами тапочки. Набросив серый халатик, подошла к окну. Утро только-только опустилось на землю, раскрасив соседние дома в радужные краски, щебеча птичьими голосами, шелестя утренней листвой. Раздался протяжный свист тепловоза, задрожали стёкла — признак привокзального житья-бытья. Катя представила, сколько предстоит дел сегодня и горько улыбнулась: редко её планам удавалось сбыться, всё мешали какие-то обстоятельства, неожиданные гости, шум и веселье в доме, которое порядком ей надоело. Жили они втроём: мама, брат, который был на два года старше её и учился в строительном училище, да она, Катя, успевшая окончить восемь классов, мечтавшая учиться дальше (уже не на артистку, эти мечты так и остались там, в детстве), но кто его знает, как жизнь обернётся: денег в доме вечно не хватало, время летело кувырком, снежным комом, на пути которого не было ни кустика. Катя временно подрабатывала няней в детском садике и работу свою любила, относилась к ней не то что добросовестно, а даже с каким-то вдохновением. Ну и пусть горшки и сопливые носы, ведь они такие забавные, эти детки, порой этакое отчебучат — хоть стой, хоть падай. А, может быть, общение с этими сопливыми носами напоминало ей самой, детсадовской воспитаннице, собственное детство? Детство, весёлое, беззаботное, с синяками, ушибами, лепестками зелёнки на коленках, с неразрешимыми поначалу глобальными проблемами, которые сводились к отсутствию таковых вообще. Неужели ты мелькнуло, детство, как солнечный зайчик, оторвавшись от звонкого зеркала и исчезло или перешло в чьи-то чужие владения?