Книга Вторая жена поневоле, страница 77 – Лия Султан

— Тогда почему дядя здесь?

В груди становится тесно.

— Иногда взрослые оказываются в очень сложных ситуациях. Таких, которые детям пока трудно объяснить.

— Потому что они ругаются? — тут же предполагает Арман.

Я невольно улыбаюсь.

— Иногда и поэтому.

Омар задумчиво крутит вилку в руках.

— А когда я вырасту, тоже буду понимать?

— Будешь.

— И ты мне расскажешь?

Я протягиваю руку и поглаживаю его ручку.

— Обязательно. Когда придет время. Пока могу сказать только, что ваш дядя заботится о вас. Он очень любит детей.

— Мы его тоже любим! — отвечает Арман. — А ты, мамочка, любишь дядю?

Такого вопроса я не ожидала. Опускаю взгляд на мгновение, затем снова поднимаю на детей и вру:

— Я его очень уважаю.

Люблю, но сыновьям этого знать не надо.

Ближе к вечеру, когда я готовлю ужин у плиты, на кухонном столе звонит телефон. Подбежав, думаю, что это Алихан, который предупредил о приезде заранее, но нет, это неожиданно моя мать. Она знает, что я в Алматы из-за лечения Армана, но все эти месяцы не звонила, будто я не в другой город уехала, а на Луну. С таким отношением я давно смирилась, хотя до сих пор не понимаю, почему именно ко мне из всех детей она так жестока.

— А, взяла наконец, — первое, что слышу от нее.

— Мама…

— Ты что же, дура такая, творишь там, а? — неожиданно заявляет она. — Когда я перестану краснеть за тебя, бесстыжая?

Мне не нужно задавать ей встречных вопросов, чтобы понять: ей донесли о том, что я токал Алихана.

— Кто тебе сказал?

— Кудаги (сватья ) мне сказала. Позвонила и ведро с помоями на меня вылила за то, что вырастила такую дочь, как ты. Ни стыда, ни совести. Токалка, значит? Эй, — голос неприятно скрипит, — ты не токалка! Ты жалеп! Тьфу! — слышу, как она сплюнула. — Уятсыз! Намыс қайда? (каз. — бессовестная! Где твоя честь?) Сбежала с одним братом, легла под другого!

— Хватит! — вскрикиваю я в трубку, и мать останавливается. Тяжело дыша, ощущаю, как по щекам катятся горячие слезы, а живот скручивает от боли.

— Орать еще будешь на меня? — раздражается она. — Неблагодарная!

— Хватит, — цежу сквозь зубы. — Ты не звонила мне, хотя знала, что мой ребенок не может ходить. Ты даже помочь мне не могла. А теперь оскорбляешь, — я уже не могу себя остановить. — Да, я токал. Он взял меня по аменгерству. Предложил, и я согласилась, чтобы сына вылечить и будущее им дать. И что вы мне все сделаете? Ты, которой все равно на внуков и родную дочь?

— Как ты разговариваешь, иттын баласы?

Я не могу ей ответить, потому что меня душат слезы обиды. Я никогда не чувствовала ее ласку. Вся ее забота доставалась сестре и брату. Я даже отцовской любви не знала толком, потому что его в основном не было дома, он работал на хлопковых полях.

— Почему ты именно меня так не любишь, мама? Почему ты других любишь, а меня нет? Что я тебе сделала? — прижимаю ладонь к сердцу. — Ты не забрала меня, когда Мухтар украл. А когда он умер, ты не спросила, тяжело ли мне.

Она молчит, как мне кажется, очень долго. Хорошо, что дети на улице и не видят моих слез. Подхожу к окну, чтобы проверить их, и вижу, как во двор въезжает джип Алихана.

Вытираю слезы и сипло говорю матери:

— Если тебе не нравится, что я токал, лучше откажись от меня и больше не звони.

Вместо ответов я слышу короткие гудки. Я была одинокой в юности, была одинокой в браке, и сейчас, когда я люблю женатого мужчину, я сгораю от тоски и ревности.