Книга Я вернулся за тобой, страница 90 – Полина Довлатова

А тот единственный, кому она верит, врал ей с первой секунды.

Вот такая, блять, арифметика, Романов.

Встаю. Выхожу из бани. Небо на востоке уже розовеет, по траве от моих ботинок остаётся тёмный след.

Значит, так. Раскладываю по полочкам, как учили.

Сказать ей правду сейчас — потерять её сейчас. Она не будет разбираться в оттенках. У неё мир чёрно-белый, она по-другому не выжила бы: доверять можно только себе, предал — умри. Я предъявлю ей удостоверение — и всё, что было, превратится для неё в спецоперацию. Каждый поцелуй — в отчёт. Каждое «верю» — в явку с повинной.

Молчать — предавать её каждым днём. Каждым завтраком. Каждой ночью, когда она сопит мне в ключицу и не знает, с кем спит.

Третий вариант: закрыть Льва. Быстро, тихо, без неё. Взять его на выходе, на документах, на канале — где угодно, только не на ней. А потом сесть напротив, положить на стол удостоверение и рассказать всё. От и до. Когда она будет в безопасности. Когда её нельзя будет использовать. Когда единственное, что останется на кону, — это я сам.

Неделя. Мне нужна неделя.

Поднимаю голову — и вижу в окне второго этажа свет. Проснулась. Сейчас спустится, взъерошенная, в моей футболке, потребует объяснений, почему я шляюсь по двору в семь утра...

Неделя, Аленёнок. Дай мне неделю. Я всё решу.

* * *

— Ты сегодня странный, — заявляет она за завтраком.

— Я всегда странный.

— Нет. Сегодня — особенно. — Она сверлит меня взглядом поверх чашки. Чай с двумя ложками сахара, из её электрического чайника. — Ты яичницу посолил два раза.

— Люблю солёное.

— И хлеб мне порезал. Весь батон. Мы столько за неделю не съедим.

Опускаю взгляд. На доске — действительно гора хлеба, нарезанного ровными ломтями. Руки работали сами, пока голова была в другом месте. Хреновый признак, Романов. На задержаниях с такой головой не живут.

— Запас, — говорю. — Сухари насушим. Ты, кстати, сегодня остаёшься одна. Мне надо отъехать.

Вилка в её руке замирает. Вот только что она была довольная, тёплая, вчерашняя — и на глазах подбирается, как зверёк, услышавший чужой шаг.

— Опять?

— Опять.

— Надолго?

— До вечера.

Она молчит. Ковыряет яичницу. Я жду продолжения — и оно приходит, но не то, которое я ждал.

— Это из-за вчерашнего звонка? — спрашивает она тихо. — Который ты ночью сбросил?

Твою мать. Я думал, она спала.

— Ты же спала.

— Я почти спала. — Она поднимает глаза. — Экран горит сквозь веки, между прочим. И ты потом час не дышал нормально. Я же на тебе лежала, я всё слышу. У тебя сердце стучало, как... как будто ты не лежишь, а бежишь.

Вот тебе и объект наблюдения. Понаблюдали друг за другом, называется. Она мой пульс читает так же, как я — её лоб.

— Алён.

— Что?

— Есть вещи, которые я тебе пока не могу рассказать. Не потому что не хочу. Потому что пока не могу. — Смотрю ей в глаза. Честно смотрю. Это, наверное, самое честное, что я говорил ей за неделю. — Мне нужно немного времени. Потом я расскажу тебе всё. Слово даю.

— Всё — это всё?

— Всё — это всё.

Она изучает моё лицо долго, всерьёз, по-взрослому. Ищет враньё. И самое паскудное — не находит, потому что прямо сейчас я не вру. Я всего лишь не договариваю размером с товарный состав.

— Хорошо, — говорит она наконец. И добавляет, вздёрнув подбородок: — Но учти: я запомнила. «Всё» и «слово даю». У меня хорошая память на оферты.