Книга Я вернулся за тобой, страница 86 – Полина Довлатова

— Верю, — выдыхаю. — Но...

— Без «но». Веришь — значит, отпускаешь руки. Ложишься. И позволяешь мне подарить тебе подарок. А если будет плохо, страшно или неприятно — говоришь «стоп», и я останавливаюсь. Мгновенно. Договорились?

— А если я умру от стыда?

— Статью назовёшь? — ямочки на его щеках вспыхивают и гаснут. — Ложись, Одинцова. Не зли меня.

И я ложусь.

Господи. Я ложусь.

Первые секунды — самые страшные. Его ладони медленно разводят мои колени, и я зажмуриваюсь так, что перед глазами плывут круги, и вцепляюсь в простыню, и всё моё существо орёт, что так нельзя, что это слишком, что он видит, ВИДИТ...

— Красивая, — говорит он тихо.

Просто слово. Одно. Но сказанное таким голосом — хриплым, тёмным, честным до неприличия, — что орущее во мне «нельзя» вдруг спотыкается.

А потом он целует внутреннюю сторону моего бедра — и «нельзя» замолкает совсем.

Он не торопится. Он вообще никогда не торопится, я уже выучила, но сейчас его неторопливость — отдельная, изощрённая пытка. Губы поднимаются по бедру миллиметр за миллиметром. Щетина царапает нежную кожу — и от этого царапанья у меня поджимаются пальцы на ногах. Горячее дыхание — всё ближе к тому месту, где всё уже пульсирует и плавится, и я слышу собственное дыхание — рваное, громкое, позорное...

И тут я не выдерживаю. Руки сами — я честно не командовала — дёргаются вниз, прикрыться, спрятаться, сжать колени...

Его пальцы перехватывают мои запястья. Жёстко. Припечатывают к моим же бёдрам.

— Не смей, — хрипит он мне в кожу. — От меня — не закрываться. Никогда. Мы договаривались.

И вот странность, которую я никогда никому не смогу объяснить: именно от этой команды — грубой, безапелляционной, без единого «пожалуйста» — меня отпускает. Потому что решать больше не нужно. Не нужно выбирать между «стыдно» и «хочу», не нужно взвешивать и контролировать. Он решил за меня. Он взял мой стыд себе, как берёт всё тяжёлое — пакеты, проблемы, меня саму, — и мне осталось только чувствовать.

А потом его губы касается меня — там, — и мир исчезает.

Совсем.

Я не знала. Вот правда, я даже не подозревала, что так бывает. Что бывает так горячо, так влажно, так невозможно, невыносимо, что из горла рвутся звуки, которых я за собой никогда не знала, и я слышу их со стороны и не узнаю свой голос. Его язык — медленный, точный, безжалостный — делает что-то такое, от чего у меня выгибается спина и путается всё: верх, низ, стыд, темнота, гроза, которой нет, огонь, который есть — внутри, внизу, везде.

Мои пальцы сами находят его затылок. Короткий жёсткий ёжик колет ладони, и я цепляюсь за него, глажу, сжимаю — и чувствую, как в ответ на каждое моё движение он глухо, утробно выдыхает, и эта вибрация проходит через меня насквозь, как ток.

— Илья... — мой голос — не мой. Тонкий, молящий, чужой. — Илья, я... я сейчас...

Он не отвечает. Только его ладони проскальзывают под меня, сжимаются на моих бёдрах — фиксируя, не давая мне ни сбежать, ни спрятаться, ни отсрочить, — и ритм становится точным и неотвратимым, как приговор.

Волна поднимается снизу — выше, выше, выше, чем вчера, чем вообще возможно, — на секунду зависает на самом гребне, там, где нет ни воздуха, ни имени, ни меня...

И обрушивается.

Меня выламывает дугой. Я кричу — в ладонь, которую успеваю прижать ко рту, — и весь мир схлопывается в одну белую пульсирующую точку, которая взрывается и рассыпается искрами по каждому нерву, до кончиков пальцев, до корней волос. Долго. Невозможно долго. Волна за волной, и он не останавливается, пока не забирает у меня всё — до последней дрожи, до последнего всхлипа.