Книга Я вернулся за тобой, страница 83 – Полина Довлатова

— Но я же не...

— Алён. Торт тает. Июль на дворе.

Она вздрагивает, заглядывает в пакет — и зависает. Достаёт «Сказку» в мутной пластиковой коробке. Потом — маленький пакетик, в котором серебряной змейкой свернулась цепочка. Поднимает на меня глаза. Опускает. Снова поднимает.

— Это... мне?

— Нет, блять, продавщице сельмага. У нас же с ней всё серьёзно, — не выдерживаю. — Тебе, Аленёнок. С днём рождения.

И ухожу в дом, потому что у неё начинает подозрительно блестеть в глазах, а я на мокрые дела с детства хреново реагирую.

Вслед мне не доносится ни звука. Только шелест пакета — и тихое, почти неслышное, себе под нос:

— Девятнадцать...

Как будто она сама только что вспомнила.

Алёна

Он купил мне торт.

Я сижу на крыльце, держу на коленях коробку с самым страшным тортом, который я видела в своей жизни — розы на нём такого цвета, какого в природе не существует, — и не могу перестать улыбаться.

Он. Купил. Мне. Торт.

Никто не покупал мне торт с тех пор, как умерла бабушка. Четыре года. Четыре дня рождения я встречала одна: два раза на смене, один раз за конспектами перед пересдачей, один раз просто лежала дома и ждала, когда этот день закончится.

А этот невыносимый человек, которого я знаю неделю, который называет меня козой и грозится выпороть — знал. Сам. Съездил за сорок километров. И теперь гремит на кухне посудой с таким грохотом, как будто мстит ей за что-то, потому что застеснялся. Он. Застеснялся. Двухметровый шкаф с пистолетом.

Я открываю коробку. Провожу пальцем по кремовой розе. И замечаю на дне пакета чек.

Разглаживаю его на коленке — просто так, машинально, привычка бедного человека проверять чеки...

«Торт бисквитный „Сказка" — 1 шт.» «Свечи для торта витые — 1 уп.»

Свечи.

Я перечитываю строчку три раза. Потом заглядываю в пакет. Переворачиваю. Трясу.

Свечей нет.

И до меня доходит — медленно, тёплой волной от груди к горлу. Он купил их. На автомате, как все нормальные люди: торт — значит, свечи. А потом вспомнил. Про меня. Про спички, от которых меня трясёт. Про камин. Про всё.

И выкинул. Молча. И ни слова мне не сказал, и не скажет, и если я спрошу — соврёт, что продавщица ошиблась в чеке.

Я сижу на крыльце, прижимаю к груди дурацкий чек из сельской кулинарии, как любовное письмо, и понимаю, что сейчас разревусь. Из-за строчки в чеке. Из-за свечей, которых нет.

Молодец, Одинцова. Тебя не сломали похитители с пистолетом, а сломала «1 уп.» за тридцать рублей.

— Ты там торт охраняешь или есть будем? — доносится из дома.

— Будем! — кричу и быстро вытираю глаза рукавом.

Чек прячу в карман. Рука не поднялась выкинуть.

Вечер мы встречаем на крыльце.

Никаких скатертей, гостей и салатов. Он — со стеклянной бутылкой пива, я — с тортом, который ем прямо из коробки, ножом, потому что искать лопатку нам обоим было лень. Солнце сползает за лес, комары звенят, где-то у бабы Вали орёт радио.

Лучший день рождения в моей жизни. Я не преувеличиваю. Мне не с чем особо сравнивать, но я всё равно не преувеличиваю.

— Бабушка на день рождения всегда пекла «наполеон», — рассказываю, слизывая крем с ножа. Илья косится на этот процесс как-то напряжённо и делает большой глоток. — Настоящий, на двенадцать коржей. Она его начинала печь накануне вечером, а я сидела на табуретке и воровала обрезки. Она делала вид, что не видит. А я делала вид, что она не видит, что я вижу, что она видит...