Книга Я вернулся за тобой, страница 127 – Полина Довлатова

Не думать про траву.

В кабинете для VIP-клиентов нас встречает менеджер — женщина лет сорока, в форменном шейном платке, с профессиональной улыбкой. Кофе, конфеты в вазочке, кожаные кресла.

Дальше начинается скучное: бумаги, паспорт, «распишитесь здесь и здесь», сверка подписи. Я подписываю. Рука почти не дрожит. Миша сидит рядом, вальяжно откинувшись, — но я вижу, что он не вальяжный. Я теперь вообще много чего вижу — спасибо одному оперативнику с его тренировками. Я вижу, что нога у Миши слегка подрагивает, отбивая невидимый ритм. Что взгляд то и дело срезается к папке в руках менеджера. Что улыбается он ртом, а глаза — считают.

— Так... — менеджер листает документы, и её улыбка становится чуть более официальной. — Алёна Андреевна, тут вот какой момент. Вклад у вас накопительный, срочный, сумма... — она смотрит в бумаги и делает крошечную паузу, — существенная. При досрочном расторжении на такие суммы у нас предусмотрена дополнительная процедура проверки. Служба финансового мониторинга, вы понимаете. Это стандартно.

— Сколько времени? — спрашивает Миша. Голос ровный.

— Сутки. Завтра к десяти утра всё будет готово, деньги подготовят к выдаче. Вам нужно будет подъехать ещё раз, Алёна Андреевна. Лично, с паспортом.

— Мы рассчитывали сегодня, — говорит Миша. Всё ещё ровно. Но я сижу рядом и вижу то, чего не видит менеджер: как белеют крылья его носа. Как под скулой начинает ходить желвак. Как пальцы правой руки — той, с перстнем — медленно сжимаются на подлокотнике кресла.

— К сожалению, регламент, — разводит руками женщина. — Сумма попадает под обязательный контроль. Если бы речь шла о меньших объёмах...

— Я понял, — обрывает Миша. И улыбается ей — широко, обаятельно, мгновенно. Переключился, как выключателем щёлкнул. — Конечно. Регламент есть регламент. Завтра в десять.

Он встаёт, застёгивает пиджак, подаёт мне руку — галантно, красиво. Я поднимаюсь, опираясь на его ладонь.

Ладонь у него ледяная.

И вот тут — впервые за эти два дня — мне становится страшно.

По-настоящему. Не тревожно, не «что-то царапает» — страшно. Тем самым страхом, который я уже знаю. Который живёт у меня в теле с той ночи, с брезента, с запаха солярки. Он поднимается от ледяной Мишиной ладони вверх по моей руке и разливается по груди.

Потому что я только что видела, как мой брат разозлился. Не на угрозу. Не на врага. На задержку в выдаче денег.

Моих денег. Которые он «копил для меня».

Люди так не злятся из-за чужого подарка, Одинцова. Так злятся из-за своего.

Я запрещаю себе эту мысль. Выталкиваю её, захлопываю за ней дверь, наваливаюсь на эту дверь всем телом. Но мысль уже внутри. Она уже прошла.

В машине тихо.

Миша смотрит в окно. Желвак под его скулой всё ещё ходит — медленно, ритмично, как маятник. Широкий на переднем сиденье говорит с кем-то по телефону, коротко: «Перенос на завтра. Десять ноль-ноль. Да. Понял». И отключается.

Перенос на завтра. Как будто речь о доставке мебели.

Я собираюсь с духом минут десять. Репетирую фразу. Облизываю губы. И наконец — тихо, осторожно, глядя на свои сцепленные на коленях пальцы:

— Миш... а может, не надо их закрывать? Ну, деньги эти. Раз ты их мне собирал, значит, они мои, да? Так пусть... пусть лежат. Я всё равно не собиралась их тратить, мне не нужно столько, я...