Книга МУР 1951, страница 130 – Сим Симович

Они пили чай вприкуску, глядя на заснеженную Неглинную за стеклом, и говорили обо всем подряд — легко, тепло и без тени той отчужденности, что стояла между ними во время ночных поисков.

Вера рассказывала про своего отца — чудаковатого академика-ботаника, который до сих пор вздыхал по дореволюционным гербариям и искренне расстраивался, когда дочка вместо кафедры биологии ушла на юридический факультет МГУ. Алексей, аккуратно лавируя между реалиями своего странного послевоенного существования и памятью человека из будущего, вспоминал смешные случаи из жизни гарнизонов, рассуждал о том, как изменится Москва через десять-двадцать лет, и с искренним удовольствием слушал ее звонкий, грудной смех.

— А вы странный человек, Платонов, — вдруг тихо, посерьезнев, сказала Вера, обхватив горячую чашку обеими ладонями и глядя на него сквозь пар. — Иногда кажетесь простым рубахой-парнем, войсковым разведчиком с тяжелой рукой. А иногда… смотришь на вас — и кажется, будто вы на всех нас смотрите откуда-то издалека. Будто знаете наперед, чем все закончится, и жалеете нас, дураков. Откуда в вас это? В каких таких академиях вас учили понимать душу этих выродков?

Алексей помолчал, разглядывая крупинки сахара на донышке блюдца.

— Жизнь учила, Вера. Война учила. Когда четыре года подряд видишь, как легко человек ломается и выпускает наружу зверя, начинаешь понимать анатомию этой грязи лучше любого профессора. Главное — самому человеком остаться, когда вокруг все сыплется.

Девушка внимательно, глубоко посмотрела на него, словно пытаясь разглядеть что-то за его серыми глазами, но расспрашивать дальше не стала. Лишь мягко коснулась кончиками пальцев его здоровой руки, лежащей на сукне стола:

— Вы остались, Алексей. И Майю спасли. Она… действительно красивая. Необыкновенная какая-то. Берегите ее.

— Обязательно, — негромко отозвался опер, чувствуя, как в груди разливается спокойное, ровное тепло. — Но сейчас мы спасаем город от Заславского. Давайте-ка поднажмем, Вера Николаевна, а то нам до вечера этот том не одолеть.

— Давайте, — тряхнула челкой Шестакова, решительно берясь за перо. — К вечеру закончим, а завтра… завтра пойдем на парад смотреть. Вы ведь не откажетесь составить компанию скромному работнику юстиции на Красной площади, старший лейтенант?

— Почту за великую честь, гражданка следователь, — козырнул Платонов здоровой рукой.

Они снова склонились над бумагами.

За окном сгущались ранние ноябрьские сумерки, зажигались первые фонари на Кузнецком Мосту, город дышал морозной свежестью грядущего праздника, а в теплом кабинете районной прокуратуры мерно скрипели два стальных пера, ставя окончательную, жирную точку в кровавой истории ночного закройщика.

Стук в дверь раздался в начале восьмого утра, когда на дворе еще только серело, а переулок тонул в морозной сизой полутьме. Стучали не по-ментовски — не кулаком в железо с требованием немедленно открыть, а костяшками пальцев, сухо и мерно, будто отсчитывали секунды на артиллерийском хронометре.

Платонов, натягивавший теплый шерстяной свитер, замер у голландки, привычно нащупав под подушкой рукоять нагана. Но стук повторился — два длинных удара и один короткий. Свои.

На пороге стоял Крид.

Увидеть начальника убойного отдела в таком виде Алексею еще не доводилось. Вместо привычной тяжелой офицерской бекеши с портупеей и папахи на майоре было надето широкое темно-серое драповое пальто с потертым каракулевым воротником, из-под которого виднелся серый вязаный шарф грубой деревенской вязки. На голове красовалась простая темно-синяя кепка-восьмиклинка с плотным козырьком, надвинутая на самые брови, а на ногах вместо яловых командирских сапог сидели глубокие фетровые боты на резиновом ходу, в каких любили щеголять пожилые арбатские бухгалтеры. Великан казался шире в плечах раза в полтора, но форма казенного человека с него слетела начисто.