Онлайн книга «Тело: у каждого своё. Земное, смертное, нагое, верное в рассказах современных писателей»
|
Подоспевает жена, благодарим ребят, обнимаем и оглядываем спасённую, а та ничуть не испугана. Она скалится, хохочет, таращится, мокрая насквозь и ослеплённая солнцем. Вместе с облегчением приходит боль. Простые рифмы боли: тёмная борозда на песке, алая рана на колене. Рана наполнилась солнечно-яркой кровью, бегущей струйками по голени. Как остановить? Не надо бы показывать такое дочке, но, заметив рану, она любопытствует, хочет дотронуться. Я вытянул ногу в теньке, где темнолицый доктор льёт жгучую перекись, от которой кровь бледнеет и пузырится. Катюшу не отвлечь, она большими глазами наблюдает волшебство. Доктор ваткой тычет в рану. Беру мокрую ручку, целую мизинчик и, морщась, прикусываю, солоноватый. Катя пристально смотрит мне в глаза взглядом, полным сострадания, и вдруг находит слова утешения: — Папа, я тоже болю. Давай ты лялечка, а я мамочка … Она уложила меня на диван и притащила в изголовье толстую книгу сказок. — Одна девочка понюхала цветочек, он болел, и она заболела, и её отвезли в больницу, и цветочек тоже … За окном – шептание мороси и осыпающегося сада. Катюша листает книгу и рассказывает бойкой скороговоркой, обгоняя свои фантазии. Это двойная и даже тройная игра: она изображает мать, баюкающую дитя, и притворяется, что умеет читать, на самом деле – придумывая истории, а я подыгрываю, будто сплю. — У девочки и цветочка была бобошка, и девочке, и цветочку дали лекарство … Её истории могут тянуться бесконечно, быть может, инстинктивно она делает их хорошими для всех, здесь не бывает гибели, которая есть в книгах. Но когда я ей читаю, вижу, что она ещё не понимает непоправимости: отвалившийся хвост, вспоротое охотником брюхо, проглоченный кошкой мышонок … О чём жалеть, если всё – игра? — Голову срубает! – с восторгом повторяет она и шлёпает ладошкой себя по шее. Она хочет быть всеми, и злым обезглавленным тараканищем тоже: страшное – в радость, страшное – всего слаще. Она назначает меня медведем – и убегает, визжа и вереща, а потом сама становится им – и гонится с рёвом, а после придумывает новое развлечение: подскакивает, чмокает меня в руку и, отпрыгнув, вскрикивает: “Ой, кто это?” — Скажи: “Ой, кто это?” – требует и целует снова. — Ой, кто это? Вся эта девочка – со смуглой папиной кожей и мамиными ясными глазами, с розовеющим комариным укусом на плечике – ой, кто это? Откуда она?.. Иногда она внезапно затихает, поджимает губы, о чём-то задумавшись, и на её глаза падает стальной отсвет какой-то недоступной мне строгой печали. Как же хочется уберечь её от всего, даже от вида жуков и мошек, погибших в люстре и так красиво, узорчато темнеющих сквозь яркое стекло, пускай не понимает, чего они там забыли, а если и скажут, пусть не поймёт – и дальше как можно дольше верит, что всё – воскресимо. Господи, как остановить кровь? Безумные бесконечные дни и ночи, когда рушится мир и остаётся только воспалённое оконце телефона. Ближе к рассвету, изнурённый ежесекундным обновлением ленты, прихожу в спальню, забываюсь и сразу пробуждаюсь от крика: — Снэйк! Девочка сидит на кровати, её глаза возбуждённо блестят в сером подмосковном сумраке. — Что? Что? Что такое? – родительский испуг. – Не бойся, всё хорошо … — Снэйк! Это слово (первые уроки английского) звучит зловеще и демонически. |