Книга Твой выбор, детка, страница 17 – Александра Ветрова

— Ты умеешь резать лук? — спросила я с сомнением.

— Я умею много чего, Лиза. — Он усмехнулся. — Ты просто не давала мне шанса показать.

Он резал лук аккуратно, тонкими полукольцами, как повар в ресторане. Мира крутилась рядом на табурете, комментируя:

— Папа, ты плачешь.

— Это лук, маленькая. От него все плачут.

— А мама говорит, что ты плакал, когда я родилась. Хотя тебя там не было. Как ты можешь плакать, если тебя там нет?

Саша посмотрел на меня поверх Мириной головы. В его глазах было что-то мягкое и болезненное одновременно.

— Иногда можно плакать там, где тебя нет, — сказал он. — Если очень жалко, что ты пропустил что-то важное.

Мира задумалась. Потом спрыгнула с табурета, обняла его за ноги и сказала:

— Ничего. Ты теперь здесь. Будешь смотреть другие важные вещи.

Он опустил нож, присел и обнял её в ответ — крепко, по-настоящему, так, будто хотел вобрать в себя все пропущенные пять лет за один этот миг.

Я отвернулась к плите, чтобы не видеть его слёз.

Ужинали втроём. Спагетти с томатным соусом, которые Мира наматывала на вилку так неловко, что половина оказывалась на столе. Саша не ругался. Он просто убирал за ней, не делая замечаний, и смотрел на неё таким взглядом, будто она была чудом.

После ужина он мыл посуду. Я стояла рядом, вытирала тарелки.

— Ты меняешься, — сказала я тихо.

— Нет. Я возвращаюсь к тому, кем всегда был. Просто раньше я боялся это показывать. Даже себе.

— А сейчас?

— Сейчас мне есть ради кого. — Он посмотрел на Миру, которая рисовала за столом розового слона. — И ради кого становиться лучше.

В одиннадцать он ушёл. На пороге задержался.

— Можно, я завтра снова приду?

— Можно, — сказала я. — Но без лука. Я буду делать курицу.

Он улыбнулся. Усталой, счастливой улыбкой человека, который только что понял, что жизнь не кончилась.

— Договорились.

Всё пошло не по плану через месяц.

Мира заболела. Не просто насморк — температура под сорок, бред, скорая. Я вызвала врача в два часа ночи, когда её маленькое тело горело так, что к нему страшно было прикоснуться.

— Вирус, — сказала врач после осмотра. — Ничего страшного, но сбивайте каждые четыре часа. Если поднимется выше сорока — сразу в больницу.

Я осталась одна. Мать была в отъезде (поехала к тёте в Тверь), подруги — у каждой своя жизнь. Я сидела у Мириной кровати, меняла мокрые полотенца на лбу, считала минуты между приёмами жаропонижающего.

В четыре утра температура подскочила до 40,2. Мира бредила, звала папу. Папу, которого не знала три года назад, но который теперь стал для неё главным человеком после меня.

Я позвонила Саше. Он приехал через семь минут. В пижамных штанах, в расстёгнутой куртке, без шапки — выскочил из дома, не одевшись.

— Что с ней?

— Температура не сбивается, — сказала я, и голос мой дрожал так, что я едва говорила.

Он взял Миру на руки — она тряслась в ознобе, лицо красное, глаза стеклянные — и посмотрел на меня.

— Одевайся. Едем в больницу. Я за руль.

— Саша, ты в чём выскочил?

— Плевать. Бери вещи. Быстро.

Он нёс её до машины, укутав в два одеяла. Я бежала следом с рюкзаком — паспорт, полис, сменка, вода. В машине Мира бредила громче: «Папа, не уходи, ты только что пришёл».

Саша сжимал руль так, что побелели костяшки. Ехал на красный. Обгонял. Я не возражала.