Книга Крик души, или Я другая, страница 22 – Ани Вебр

Нас встречала многочисленная стража драконов. Сорок существ располагались по периметру шатра — они стояли неподвижно, как высеченные из камня, и в их глазах читалась та спокойная, древняя сила, которая не нуждается в демонстрации. Их доспехи отливали тусклым бронзовым блеском, и в утреннем свете казалось, будто они не выкованы, а выросли из самой земли, как часть этого места. Шатёр был внушительных размеров — с приличную комнату, и его полотнища, тёмно-синие, с серебряным шитьём, колыхались от лёгкого ветра, будто живое существо, дышащее в такт с миром. В отдалении, на территории драконов, располагался вооружённый отряд — их силуэты вырисовывались на фоне светлеющего неба чёткими, грозными контурами, и само их присутствие говорило больше любых слов: мир будет — или не будет никому. Марен хорошо подготовился, и от этой основательности, от этого спокойного, всеобъемлющего расчёта становилось одновременно спокойно и не по себе.

Остановилась у повозки, глубоко вздохнула, смотря в небо. Оно было высоким, бескрайним, промытым до звона — таким, что казалось, протяни руку и зачерпнёшь ладонью эту синеву, как воду. Где-то на самом краю горизонта плыли облака — медленно, торжественно, будто тоже знали, что сегодня мир изменился, и не торопились, давая новому времени время укорениться. Кажется, моя миссия подошла к концу. На душе легко — легко, как бывает после долгой лихорадки, когда болезнь отступает и ты впервые делаешь полный вдох, понимая, что снова дышишь. А на сердце тяжесть и грусть, и они не уходят, а сидят внутри, как две птицы на одной ветке — одна смотрит в завтра, другая в вчера, и обе не взлетают. Настало время принимать решение. Как же тяжело. Лёгкость и тяжесть внутри меня сплетались, как корни двух деревьев, выросших слишком близко друг к другу, — не разорвать, не разделить, приходится нести обе. Взглянула последний раз на небо — будто просила его запомнить, каким оно было сегодня, каким красивым, каким чужим и родным одновременно, — и залезла в повозку.

Действие зелий заканчивалось. Рана начинала ныть всё сильнее — тупо, настойчиво, будто кто-то медленно, методично вкручивал в спину раскалённый гвоздь, и с каждым вдохом боль усиливалась, пульсируя в такт сердцу. Приняла новую порцию обезболивающей настойки — склянка была прохладной, и пальцы, обхватившие стекло, дрожали мелкой, едва заметной дрожью, которая выдавала то, что голос и лицо старались скрыть. Жидкость обожгла горло, но привычно — травяной, горьковатый жар разлился по телу, и боль начала отступать, неохотно, шаг за шагом, как побитый, но не сдавшийся враг. Легла, удобнее устраиваясь на шкурах, и они приняли меня мягко, бережно, как руки, которые знают, что к ним прикасается кто-то раненый. Закрываю глаза, готовясь к встрече с мамой и богиней Азазель, и темнота под веками кажется не пустой, а наполненной ожиданием, как тишина перед звонком.

— Кхм-кхм, — слышу покашливание. Мягкое, деликатное, но от этого не менее вторичное. — Мы можем поговорить? — моё уединение нарушил король Бернар.

— Если не долго, я немного устала, — открываю глаза, поворачивая голову на бок, и от этого движения повозка качнулась, как лодка на мелкой волне.

Ирлинг присаживается у противоположной стенки повозки. Садится не как садится король — без раскидистости, без барской уверенности, а как человек, который пришёл с вопросом и не знает, как его задать. Уставился изучающе на меня, облокотившись о стенку повозки, и в этом взгляде, обычно холодном и расчётливом, сейчас читалось что-то другое — не любопытство, не подозрительность, а скорее растерянность человека, который только что обнаружил, что карта мира, по которой он шёл всю жизнь, оказалась неполной.