Книга Мой муж меня не заказывал, страница 16 – Лизирин

Нора опустила глаза, пряча улыбку.

— Грегор очень внимателен.

— Это я уже поняла. Ещё немного, и он скажет, что я не так моргаю.

Мы вышли в галерею, и именно там, у высокого окна, я увидела маленькую тёмную вещь на каменном подоконнике.

Пуговица.

Тяжёлая, матовая, с тонкой серебряной насечкой и незнакомым знаком в центре. Не герб де Касселей. Не обычная одежная мелочь. Слишком дорогая, слишком заметная и слишком неуместная в той части дома, где вчера кто-то либо очень удачно столкнул Изель, либо не менее удачно дал ей упасть.

Я остановилась и подняла её.

— Что-то не так, миледи? — спросила Нора.

— Нет, — ответила я спокойно, сжимая пуговицу в ладони. — Просто думаю.

Это тоже было правдой.

Потому что впервые за всё это время я почувствовала не растерянность, не раздражение и даже не страх.

Настоящий интерес.

Холодный, цепкий, почти весёлый.

Ну что ж, Изель. Похоже, ты перед уходом всё-таки оставила мне не только мужа с отвратительным характером, но и хорошую загадку.

Глава 5

К вечеру я окончательно поняла одну простую, очень полезную и почему-то удивительно освобождающую вещь: осторожность в моём положении, конечно, красива как концепция, но на практике она имела один существенный недостаток — совершенно не приносила удовольствия.

Я стояла посреди спальни Изель, босиком на прохладном паркете, и смотрела на комнату так, как люди обычно смотрят на чужую идеально обставленную жизнь, в которую их зачем-то насильно поселили.

Комната была безупречна.

Настолько безупречна, что хотелось что-нибудь испортить из чисто моральных соображений.

Нет, не вульгарно. Не со скандалом. Не размахивая подсвечником и не устраивая истерику, как, вероятно, ожидали бы от прежней хозяйки этого тела. Куда тоньше.

Я медленно прошлась вдоль стены, провела пальцами по резной спинке кресла, остановилась у окна и снова огляделась.

Слишком много серебра.

Слишком много выверенной нежности.

Слишком много предметов, которые не жили, а демонстрировали вкус. Комната Изель не выглядела местом, где спят, плачут, читают, злятся или дышат. Она выглядела местом, где красиво лежат, красиво страдают и очень надеются, что их в этот момент кто-нибудь увидит.

Нет, дорогая, так не пойдёт. Я тут, между прочим, жить собираюсь. А не изображать из себя натюрморт с травмой привязанности.

Морр, сидевший на подоконнике, лениво следил за мной зелёными глазами.

Ты собираешься совершить что-то утомительное?

Я собираюсь совершить что-то терапевтическое.

Это почти одно и то же.

Я остановилась у маленького столика возле кровати.

Портрет Диона всё ещё стоял там, как личное оскорбление женскому достоинству, семейному покою и здравому смыслу. В утреннем свете он казался ещё более раздражающим. Художник, конечно, был гениален, чтоб ему и дальше писать только чужие беды. Дион на портрете был красив ровно настолько, чтобы женщины теряли рассудок, а сам он — терпение.

Я взяла раму двумя руками.

Подержала.

Посмотрела.

— Ну нет, милый, — пробормотала я. — Смотреть на тебя с кровати — это уже перебор даже для меня.

И убрала портрет на дальнюю каминную полку, повернув слегка в сторону. Не лицом к стене, нет. Это было бы слишком демонстративно. Слишком по-подростковому. А вот так — в сторону, как будто он сам решил отвернуться от семейной жизни, — было куда изящнее.