Книга Хулиганка для нага, страница 66 – Алиша Михайлова

— Буду искренне за тебя рад, — в голосе столько сахарной подозрительности, что хоть ложкой ешь. — Но на всякий случай... я всё равно переведу. Для чистоты эксперимента.

— Для чистоты эксперимента, — бурчу я. — Конечно.

Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. В глазах что-то, от чего внутри всё переворачивается и замирает. Пылинки танцуют между нами в золотом свете, медленно, сонно, будто время специально растягивает эту секунду, чтобы я запомнила.

Запомнила, как он стоит — собранный, холодный, император с головы до кончика хвоста. И как в глазах его — тепло. Только для меня.

А потом он уходит.

Я смотрю, как его хвост в последний раз скользит по полу — идеальным, выверенным движением, не оставляющим сомнений, кто здесь хозяин. Как он толкает дверь — легко, будто та ничего не весит. Как исчезает за ней.

Дверь закрывается.

Щелчок.

Тишина.

Я стою. Смотрю на дверь. Пытаюсь дышать.

И только тогда до меня доходит.

Кайден.

Он там. За дверью. Ждал всё это время. И пока Сайхан говорил со мной, пока смотрел, пока не касался, пока хвост его замирал каменной петлёй — Кайден стоял в двух шагах.Мог слышать каждое слово, как срывался мой голос. Мог слышать паузы, и то, что нельзя было слышать никому. А мог не слышать. Но улыбка его — та, открытая, тёплая, с ямочками на щеках, от которой почему-то веет холодом, теперь стоит перед глазами. И запах этот сладкий, приторный, застрял в носу, смешиваясь с сандалом, оставшимся от Сайхана.

И от этой мысли — холод.

Несмотря на тёплую библиотеку, на золотую пыль, на то, что сердце всё ещё колотится где-то в горле после его ухода — холод. Липкий, скользкий, как чешуя. Он заползает под платье, огибает позвоночник, сжимает рёбра.

— Чёрт, — выдыхаю я.

Стоит мне произнести это вслух и паранойя отступает. Отлипает, как мокрая ткань от тела. Оставляет после себя липкое послевкусие и дурацкое чувство, что я себя накрутила.

Ну что я себя накручиваю? Ну постоял советник за дверью. Велика важность. У них тут, может, вообще подслушивание национальный вид спорта. Или традиция древняя. Или обязательный ритуал перед обедом.

Я поправляю платье, оно сбилось, пока я висела в воздухе, задравшись чуть ли не до бедра. Ткань скользит по коже, и там, где только что был хвост — прохладный, живой, требовательный, вдруг становится пусто и холодно.

Слишком пусто.

Слишком холодно.

И тут же, как обухом по голове — другое.

Его губы на моих.

Вкус — мята, сандал, и что-то терпкое, от чего кружится голова. Его руки — одна на затылке, пальцы в волосах, вторая гладит костяшки, пока я сжимаю этот чёртов свиток. Хвост, обвивающий талию. Чешуя скользит по голой коже — там, где платье задралось. Медленно. Гипнотически. Выжигает дорожки, по которым потом бегут мурашки.

То, как он смотрел перед тем, как...

Прижимаю пальцы к губам. Они всё ещё горят. Или мне кажется? Я уже ничего не понимаю.

Этот поцелуй был... он был невозможным. Неправильным. Самым правильным в моей жизни.

А теперь его нет. Он ушёл. К советникам, к границе, к скуке смертной. К делам империи, которые всегда есть, всегда были и всегда будут. А я стою здесь, в пыльной библиотеке, сжимаю свиток и пытаюсь вспомнить, как дышать.

— Дура, — шепчу я. Голос срывается, тонет в тишине. — Ты домой собралась.