Книга Сакура в его ладонях, страница 6 – Ника Летта

Токио 2020 год

После того как мы с Юто разошлись у лифта, я ещё несколько секунд стояла перед своей дверью и смотрела на ключи в руке так, будто они могли подсказать, как правильно войти домой с лицом человека, у которого за один вечер умерли отношения, достоинство и способность узнавать соседей.

Ключ, конечно, ничего не подсказал.

Я открыла дверь как можно тише, в надежде проскользнуть в комнату незамеченной, переодеться и лечь под одеяло до следующей эпохи. Но у русских матерей, как выяснилось, слух не хуже, чем у сторожевых собак, а интуиция — как у следователя на пенсии.

— Акико? — донеслось из кухни.

Одного моего имени хватило, чтобы я поняла: меня уже раскрыли.

— Мам, я устала, — сказала я, снимая мокрые туфли.

Она вышла почти сразу, с кухонным полотенцем в руках. На ней был старый мягкий свитер, волосы собраны на затылке, а взгляд такой, каким русские женщины умеют за секунду проверить температуру, семейное положение и уровень катастрофы в душе.

Ничего не спрашивая мама подошла, сняла с моих плеч промокший кардиган и осторожно провела пальцами по моим волосам.

— Глаза красные, — сказала она.

— Дождь.

Она посмотрела на окно, по которому лениво стекали капли.

— Угу. В Токио сегодня очень талантливый дождь. Прямо в глаза попадает. — я попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышло что-то жалкое. — Чай будешь? — невозмутимо спросила она меня, демонстративно отвернув лицо к кухне, но все так же придерживая за предплечья.

— Мам, я не хочу.

— Я не спрашивала.

Через несколько минут я уже сидела за кухонным столом в сухой футболке, с полотенцем на голове и чашкой горячего чая перед собой. В чай мама положила лимон, мёд и, кажется, всю свою сдержанную ярость к человечеству.

Я долго смотрела на кружку, пока пар переставал щипать лицо. Говорить не хотелось. Если сказать вслух, всё станет настоящим. Измена. Маю. Его родители. Это противное, ровное: «Ты понимаешь, семье нужна жена из нашего круга».

Мама села напротив и не торопила. Это у неё было редкое и опасное умение — молчать так, что рядом с ней всё равно хотелось признаться.

— Он изменил мне, — сказала я наконец. — С Маю. Они женятся. Его родители хотят… правильную жену. Японку. Без русской мамы в семейной анкете.

Я не хотела, чтобы это прозвучало как упрек, но все равно мне было обидно и за себя и за маму.

— Ну конечно, — сказала она мягко. — Русская мама в анкете — это ведь страшное осложнение. Борщ, мнение и способность задавать неудобные вопросы.

Я уставилась в чай и всё-таки расплакалась, устало и некрасиво, с судорожным вдохом и ненавистью к себе за то, что всё ещё больно. Мама сразу оказалась рядом. Обняла меня за плечи, прижала к своему свитеру и стала гладить по голове так, как гладила в детстве, когда я падала во дворе и пыталась доказать, что совсем не плачу.

— Моя девочка, — тихо сказала она. — Ты не неправильная. Просто кто-то слишком маленький пытался измерить тебя своей линейкой.

Я вцепилась в её рукав и некоторое время молчала. От мамы пахло ванилью, стиральным порошком и домом. В этом запахе как всегда было тепло, в котором можно было наконец развалиться на части.

Когда я немного успокоилась, мама осторожно убрала полотенце с моей головы и вдруг прищурилась.

— А это что?

— Что?

— На щеке. Серый ворс.