Книга Сакура в его ладонях, страница 4 – Ника Летта

Взрослый мужчина посреди улицы совершенно серьёзно применил метод лечения, придуманный в детстве. Первой сдалась я. Рассмеялась, вытирая мокрую щёку рукавом. Теперь уже попробуй разбери, где там дождь, а где мои слёзы.

— Идиот.

— Работает?

Я прислушалась к себе. После измены, разговора о «чистокровной японке», рыданий в автобусе, неправильной остановки и обвинения старого друга в преследовании день всё ещё оставался отвратительным. Но конец света, кажется, отменялся.

— Немного.

— Тогда могу ещё.

Япония, 1763 год

Мидзучи

До имени не было одиночества и ожидания, была река. Она текла у подножия холма, огибала камни, прятала в себе тени ветвей и несла по поверхности лепестки ранней сакуры. По утрам над ней стелился туман. Днём в воде дрожало солнце. Вечером рыбы поднимались к поверхности и тут же исчезали, оставляя после себя лёгкие круги.

Всё было на своём месте: камни молчали, мох зеленел, корни старой ивы пили воду. И где-то в глубине, между холодными пластами и медленным течением, жило нечто, ещё не отделённое от реки.

Весна приходила, уходила, снова возвращалась.

А потом пришла девочка.

Она появилась утром, когда сакура ещё не совсем проснулась и лепестки падали редко — по одному, будто дерево ленилось расставаться с весной. Она была маленькая, босая, в светлом кимоно. Она шла так, будто берег её позвал, а она просто ответила.

У воды она присела на корточки и посмотрела вниз. В реке отразилось её лицо — круглое, серьёзное, с глазами, в которых ещё не поселился страх перед миром.

Она улыбнулась и опустила пальцы в воду. Течение коснулось её руки. Девочка вздрогнула, но не отдёрнула ладонь. Наоборот, рассмеялась — тихо, удивлённо, будто вода сказала ей что-то смешное.

— Холодная, — прошептала она, слово утонуло неглубоко, осталось рядом, закружилось среди лепестков.

В глубине что-то шевельнулось. Девочка потянулась за лепестком, застрявшим у самого берега. Слишком доверчиво поставила ступню на влажный камень, и камень, конечно, подвёл её — как иногда подводят все красивые вещи.

Она соскользнула в воду почти без звука. Река приняла её мягко. Волосы раскрылись вокруг лица, рука всё ещё тянулась к лепестку, глаза были широко открыты — больше удивлённые, чем испуганные.

Всё могло бы продолжиться как обычно, вода могла бы удержать её ещё мгновение, повернуло бы её к камням, а зрослые бы прибежали слишком поздно, но в глубине впервые возникло движение, не похожее на течение реки.

Тень скользнула вверх, осторожно, почти лениво, словно ещё не понимала, зачем торопиться.

Вода обвила девочку, поддержала под спиной, подняла к свету — как поднимают со дна чашу, боясь расплескать то, что в ней отражается. Девочка вынырнула, закашлялась. Воздух вернулся к ней шумно, сердито, по-детски.

Затем она оказалась на мелких камнях у берега — мокрая, дрожащая и всё равно с зажатым в ладони лепестком сакуры. Вода отступила, но не совсем. Под поверхностью оставалась длинная и едва заметная тень.

Девочка открыла глаза. Посмотрела прямо в воду — и улыбнулась, так, словно узнала того, кого ещё нельзя узнать.

— Весна, — сказала она, лепесток в её ладони дрогнул.

После того утра река продолжала течь, как и прежде. По крайней мере, так казалось тем, кто приходил к ней за водой, стирал на плоских камнях бельё, бросал в течение рисовые зёрна, лепестки и тихие просьбы.