Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 50 – Властелина Богатова

— Тогда, господин офицер, боюсь вас огорчить, но в академии нет настоящего, справедливого порядка.

И зачем я это только сказала — глупо и опрометчиво.

— Все говорят, что это ты себя искалечила.

Все это… Рианна и Мэйрин? Колючий ком встаёт в горле, и я не могу проглотить пищу.

— Я не могла это сделать. Контур бы не позволил.

Я откладываю вилку, понимая, что меня загнали в тесную безвыходную ловушку.

— Я вам уже говорила, майор, что туалет разрушила не я, вы мне не поверили и заставили отрабатывать. Поэтому если я скажу, будет только намного хуже.

— Ты боишься Аурелию? — спрашивает он ровно, но давяще, не давая уйти от ответа.

Я вздрагиваю. По телу проноситься страх, сжимая живот.

— Отвечай и не ври.

Да, боюсь что причинит новую, унизительную боль. Она не раз это уже делала, перед всеми, на глазах у всех, и хуже уже нет ничего — это был предел, дно.

— Запомни, курсант Дирсти: боишься — значит слаба. Слабых используют. Потом презирают.

Он мысли мои читает?

Я задерживаю дыхание и начинаю всерьёз тревожиться, потому что не могу понять, к чему весь этот странный разговор про слабость, куда он клонит.

Беру тонкую, белоснежную салфетку.

Для высокородных мы — дефект. И я один из них. Этим дышит и вся строгая, военизированная академия нашей великой, могучей драконьей страны.

— Спасибо за наставления, не представляете, как это ценное, поучительное знание, — я честно стараюсь скрыть в голосе тонкую, ядовитую долю сарказма.

— И за ужин спасибо.

— Мы не закончили. Сядь.

Я возвращаюсь на место.

Его взгляд становится совсем тёмным, непроглядным, как поздние, густые сумерки, за которыми прячется что-то запретное и опасное. Будто он смотрит куда-то вглубь себя.

В гостиной повисает густая, звенящая тишина, она обнажает то, что и так вышло наружу — хрупкую уязвимость.

— Это сделала не ты. И я знаю — кто.

Сжимаю пальцы. Я сглатываю, волна острого волнения и горячего чувства справедливости заставляет сердце биться быстрее и сильнее. Неужели он не поверил своей безупречной идеально честной Аурелии?

— За что ты ненавидишь свою старшую сестру?

— Ты скажешь это вслух, Франческа Дирсти. Тебя никто не слушал. Я — слушаю. У тебя сейчас есть эта возможность, тогда я это приму.

Набираю в грудь больше холодного, плотного воздуха, меня качнуло, как в узкой, шаткой лодке, от глубокого, проникающего в кровь голоса этого холодного, безжалостного дракона.

Секунды тянутся мучительно долго. Он не помогает. Не подсказывает. Ждёт. Липкая тревога покрывает спину. Я раскрываю губы, но тут же сжимаю плотно.

Что ты делаешь, Фрэнс, неужели забыла, как в прошлый раз наказал за честность. Нельзя этого делать. Нельзя.

Дёргаю подбородком, отворачиваясь от подкатывающей к сердцу боли. Возвращаю спокойный насколько могу.

— Что вы, как я могу её ненавидеть, она столько раз мне помогала. У нас действительно было непонимание. Мне приходилось учиться терпению. Аурелия считает, что мне нельзя в пехоту, волнуется видимо, что я могу не потянуть нагрузку. Она ведь такая заботливая, — моя улыбка была слишком фальшивой, как и все слова.

Бросаю взгляд на часы, убегая от пристального тёмного взгляда ректора.

— Уже поздно, господин майор, устав не позволяет засиживаться, мне пора возвращаться в медблок, — отвечаю ровно и устало, хотя десерт так и не был тронут.