Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 209 – Властелина Богатова

— А если нет?

— Тогда процесс займёт ещё больше времени, — продолжает Рэммел. — Но совпадение даты, данные крови, архивные записи и то, что иммерсия по крови признала тебя носителем, — уже серьёзные основания для расследования.

Я снова смотрю на герб Вальдерейнов.

Раньше он ничего для меня не значил. Теперь от одного взгляда на него по коже проходит холод.

— Значит, он не просто врал, — произношу я тихо.

И тут я вспоминаю все разговоры о будущем браке. То, как Нотиус Лебланд запрещал мне решать самой. Как говорил, что выберет человека, который будет достоин нашей семьи.

Не нашей.

Моей настоящей семьи, о которой он, возможно, знал всё это время.

— Он знал, кто я. Поэтому держал рядом. Ждал, пока сможет выгодно мной распорядиться.

И впервые вся моя жизнь складывается в одну страшную, понятную картину.

Две недели тянутся бесконечно долго.

Почти каждый день меня куда-нибудь вызывают. Сначала расспрашивают в академии, в присутствии Рэммела. Потом дело передают в Высшую палату, и всё начинается заново.

Новые кабинеты, новые лица — и те же самые вопросы. Я снова рассказываю, как оказалась в приюте, когда Нотиус Лебланд забрал меня оттуда и что говорил о моей матери.

И я вновь и вновь рассказывать о своём появлении в приюте, о том дне, когда Нотиус Лебланд забрал меня оттуда, о его словах про мою мать и причинах, по которым он скрывал правду о моём рождении.

Вскоре моего дядюшку, тоже привлекают к разбирательству в Палате.

Нас намеренно разводят по разным часам и кабинетам, исключая очные ставки. Однако в один из дней, покидая административное здание, я всё же замечаю его фигуру в самом конце коридора.

Он замер в окружении двух конвоиров в тёмной форме.

Лишь на краткий миг наши глаза встречаются.

На его лице не читается ни капли раскаяния или испуга — только всё та же привычная холодная злоба. Словно это я совершила предательство, словно на мне лежит вина за то, что тайное наконец открылось.

И всё же он дал мне крышу, дом и возможность выбраться из приюта. Но правды о том, почему меня лишили настоящей семьи, я, возможно, так никогда и не узнаю.

В одном я была ему всё же благодарна, если бы он не забрал меня из приюта, я бы не попала в КАВИ. Состоялась бы тогда моя встреча с Рэммелом?

А если нет?

В груди даже леденеет от этой мысли.

Господин Лебланд отводит взгляд первым и отворачивается. А я снова задаюсь вопросом, неужели жажда власти сильнее чувства долга? Не знаю.

Возможно, когда-то он убедил себя, что поступает правильно. Но это не отменяет того, что он сделал со мной.

Но теперь мы чужие, не смотря на родство.

Я смотрю ему в спину до тех пор, пока я не осознаю одного момента — что боялась его зря. Он больше не вправе управлять моей судьбой, требовать возвращения в дом или принуждать к молчанию.

Пусть это расследование займёт долгие месяцы, пусть мне придётся раз за разом подтверждать очевидные факты — прежнего пути нет.

Я больше никогда не буду той запуганной сиротой, которую он когда-то забрал и пытался сделать покорной и удобной.

И я совершенно точно не его дочь.

Через несколько дней я снова возвращаюсь к обычному распорядку академии.

— Достаточно Лебланд, не перевыполняя нормы, — говорит офицер, фиксируя в журнал мои результаты.

Разжимая пальцы и спрыгиваю с перекладины. Тренировки уже заканчиваются и курсанты уже тянутся в сторону корпуса.