Книга Удмуртские мифы. От Инмара и Матери солнца до свадьбы леших и половинчатого человека, страница 39 – Мария Сухова

Мы можем столкнуться и со странным – на первый взгляд – сочетанием: младенца кормит безобразная, некрасивая, вышедшая из детородного возраста женщина: «На печи сидит старуха, Кукри-баба́, отвратительного вида, кормит грудью ребенка» [Верещагин, 1995: 163].

Эмоциональное описание гипертрофированно большой женской груди встречается у персонажа, который традиционно «прочитывается» как мужчина, хотя некоторые авторы отмечают, что в современном бытовании «гендерные признаки рассматриваемого мифологического существа не подчеркиваются» [Владыкина, Панина, 2015: 61]. Это тот самый палэсму́рт, у которого не только один глаз, рука и нога, но и, как тонко заметил Иоганн Готлиб Георги, профессор минералогии, этнограф и путешественник, «превеликая титька, которую втискивает он людям в рот и тем их задушает» [Георги, 1799: 54].

Их андрогинность и сомнительная гендерная идентификация отсылают к функциональности, связанной с практикой возрастных инициаций, где персонаж-мужчина может иметь женские признаки или исполнять «женские» функции (см. главу 4). Подчеркивание женской старости и одновременно сексуальности – очередное обращение к глубокой архаичности женских персонажей нижнего мира, о которых писал В. Я. Пропп: «В центре стоит… богиня родов, но мы нигде не увидим ее супруга… Эта древнейшая, очевидно матриархальная культура создает безмужнюю мать. Она подчеркнуто сексуальна, но не эротична» [Пропп, 1976: 191]. Такое изменение свидетельствует о смене статуса, для носителей культурной традиции скрыто имеющее оценочный характер, поскольку молодая богиня родов теперь старуха, которой боятся.

Таким образом, внешние признаки этих демонических существ сводятся к подчеркиванию двух основных характеристик. Это длинноволосость и лохматость, преувеличенность размеров некоторых частей тела (грудь, зубы) либо красота, притягательность и сексуальность, каковая в человеческой среде всегда ограничивается или считается неестественной для человека. Внешность этих персонажей также определяет степень близких контактов с человеком – от почтительно-уважительных до сексуальных.

Духи-кышно́ – тоже людоеды. Пожирание человека лесным духом, по сути, является ритуальным умерщвлением. Испытание смертью или угроза быть съеденным исходят обычно от обыды́, калмык-кышно́ и кукри-бабы́, которая говорит девушкам: «Если не будете есть – я сама вас съем» [Верещагин, 1995: 163]. Часть сказочных сюжетов действительно заканчивается тем, что героя съели: «Ночью пришла к ней калмычка и съела ее всю» [Верещагин, 1996: 171].

В связи с убийством человека необходимо понять, как организована эта смерть. Человека съедают, предварительно изжарив в печи или сварив в большом котле. По смыслу этот сюжет связан с обрядом перепекания ребенка и детской болезни. А. И. Михайлов приводит описание лечения рахита – пуны кыль (букв. «собачья старость») у удмуртов:

«…Ребенка валяют на том месте, где лежала собака, потом вместе с зыбкой ставят в печь, после того как из нее вынули хлеб» [Михайлов, 1927: 24].

В попытке оживить мертворожденного у удмуртов повитуха подносила ребенка к печи. Как видно, ритуал базируется на отождествлении хлеба и тела человека, которого «возвращают в материнскую утробу» [Топорков, 1988: 129]. Печь – место окультуривания и канал связи с потусторонним миром. Символом окультуривания становится женщина – лесной дух.