Книга Сердце проклятого принца, страница 91 – Кристин Бах

Он побледнел. Я присела в реверансе.

— Благодарю за ужин.

— Элиза.

Впервые моё имя в его голосе прозвучало не приказом и не насмешкой. Скорее просьбой задержаться.

Я остановилась у двери, но не обернулась.

— Что?

Ответа не было. Он мог извиниться. Объяснить, чего боялся и зачем пытался найти во мне корысть. Мог хотя бы признать очевидное. Но Рейнар молчал. Я вышла.

Только в своих комнатах поняла, что руки дрожат. Сказать правду оказалось страшнее, чем спорить. Теперь он мог велеть мне покинуть Эшворт, закрыть библиотеку и лазарет, отправить обратно в лесной дом под охрану. Всё здесь зависело от его решения.

И всё же я не жалела. Если человек надеется, что рядом будут видеть не только его лицо и богатство, однажды ему придётся позволить увидеть себя целиком — не только щедрость и мужество, но также тщеславие, страх и намеренную жестокость. Иначе любят не душу. Только красивую ложь о ней.

После нашего разговора Рейнар не велел мне покинуть Эшворт. Он вообще ничего не велел. На следующее утро за завтраком его место осталось пустым. Гидеон сообщил, что молодой господин уехал осматривать дальние земли и вернётся к вечеру. Сесилия пила шоколад, читала письмо и ни разу не упомянула вчерашний ужин. Только, когда лакей унёс нетронутую чашку Рейнара, она посмотрела на меня поверх листа.

— Значит, вы всё-таки сказали ему правду, — произнесла она, складывая письмо по сгибам. Голос звучал лениво, но взгляд внимательно следил за моим лицом.

— О чём?

— О характере. После правды Рейнар всегда садится на коня и пытается ускакать от неё быстрее. Не беспокойтесь: к вечеру вернётся, замёрзший, голодный и убеждённый, что наказал своим отсутствием весь дом.

— Иногда человеку полезно проветриться.

— А иногда — упасть в канаву.

Сесилия улыбнулась поверх чашки. Её слова выглядели насмешкой над Рейнаром, однако напоминали мне, насколько хорошо она знает его привычки. Больше к вчерашнему разговору она не возвращалась: умная женщина не давит на больное место постоянно — ей достаточно убедиться, что оно существует.

Я провела утро в лазарете. У Неда появился аппетит, Мэй перестала кашлять, а старый егерь Маттиас потребовал вернуть ему сапог, потому что «нога без дела портится». Сестра Агнес пригрозила прибить сапог к стене, если он ещё раз попытается встать. Маттиас заявил, что при покойной хозяйке больных уважали больше. Агнес напомнила, что покойная хозяйка однажды привязала его к кровати.

Спор закончился тем, что он выпил лекарство.

К полудню во двор въехал лёгкий закрытый экипаж. На дверце был нарисован золотой жезл, обвитый змеёй. Сестра Агнес выглянула в окно и поджала губы.

— Доктор, — сказала она таким тоном, каким другие сообщают о начале дождя во время жатвы.

— Разве сегодня вторник?

— Четверг. Его вызвала леди Вейн. Полагает, что человек после медведя должен быть осмотрен врачом, а не деревенской девушкой с иглой.

В словах звучало не её мнение. Я всё же почувствовала укол.

— Она права. Осмотр не повредит.

— Молодому господину повредит. Он не любит, когда ему говорят раздеться по распоряжению.

— Мне это известно.

Сестра Агнес посмотрела на меня внимательнее, но расспрашивать не стала.

Доктор вошёл через несколько минут. Он оказался моложе, чем я ожидала, — не старше тридцати. Среднего роста, стройный, с русыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и спокойными серо-зелёными глазами. Тёмный сюртук сидел безупречно, но не выглядел новым. В руке он держал кожаный саквояж, на пальцах не было колец.