Книга Сердце проклятого принца, страница 74 – Кристин Бах

— Цвета выбирала госпожа Марш? — спросила я.

— Два первых — да, — ответила экономка. — Коричневое велел добавить молодой господин. Сказал, в похожем вы работали дома и не станете бояться испачкать рукав лекарством.

Я невольно посмотрела на Рейнара. Он нахмурился, словно экономка разгласила военную тайну.

— Коричневая шерсть практична, — сухо пояснил он. — Не приписывайте мне познаний, которых у меня нет.

— Как вам угодно, господин.

Сдержать улыбку всё же не удалось. Она появилась лишь на мгновение, однако Рейнар заметил. Напряжение в его лице ослабло, и на короткий миг передо мной снова оказался мужчина из лесного дома — растрёпанный, насмешливый, удивительно живой. Потом я вспомнила звуки за стеной, и улыбка исчезла сама.

Клара тем временем добралась до нижних отделений сундука. Там лежали тонкие льняные сорочки с закрытым воротом, несколько ночных рубашек, нижние юбки, тёплая стёганая юбка, простые корсеты без чрезмерно жёстких вставок, кармашки на завязках и стопки нового белья. Всё было отделано скромным кружевом и мелкой вышивкой. Никаких вызывающих лент, зато швы оказались ровными, полотно — мягким, а каждая вещь была рассчитана на ежедневное употребление, а не на любование.

Я провела пальцами по краю ночной рубашки. За всё время жизни с маменькой у меня их было две: одна на мне, другая сохла после стирки. Обе мы шили сами, экономя каждый обрезок полотна. Здесь только ночных рубашек лежало шесть.

— Шести много, — пробормотала я.

— В большом доме бельё меняют чаще, чем в лесной хижине, — пояснила госпожа Марш без тени насмешки. — Пока одна рубашка на вас, вторая отправляется в прачечную, третья сушится, четвёртая гладится, пятая лежит в запасе. Шестая нужна на случай, если первые пять вступят в заговор.

Клара прыснула и тут же сделала вид, будто закашлялась. Даже Рейнар улыбнулся открыто. Смех коснулся его глаз и совершенно изменил лицо. Я засмотрелась на одно мгновение дольше, чем позволяла осторожность, и поспешно отвернулась к последнему коробу.

Он оказался туалетным. Внутри, в отдельных гнёздах, лежали щётка из светлого дерева с густой щетиной, два гребня — частый костяной и широкий деревянный, небольшое ручное зеркало, шпильки, ленты, ножницы, игольница и швейный несессер. Рядом стояли баночки с миндальной помадой для рук, пчелиным бальзамом для губ и холодным кремом, куски кастильского мыла, завёрнутые в тонкую бумагу, зубной порошок с мятой и солью, флаконы розовой и флердоранжевой воды, масло сладкого миндаля для волос, лавандовая вода и маленький хрустальный пузырёк духов с запахом фиалки и ириса. Нашлись также душистый уксус, нюхательная соль и мягкие полотняные салфетки.

Некоторыми средствами я никогда не пользовалась и даже не сразу поняла их назначение. Маменька признавала чистую воду, щёлочное мыло, настои трав и гусиный жир от обветренных рук. Флакон духов в нашем доме появился однажды — сельская староста расплатилась им за помощь при тяжёлых родах. Запах оказался таким сильным, что маменька выставила пузырёк в кладовую между чесноком и скипидаром, где он быстро утратил всякое превосходство.

Я открыла лавандовую воду. Аромат был лёгким, чистым и сразу напомнил о старом доме, высушенных пучках под потолком и маменькиной шали.