Книга Сердце проклятого принца, страница 123 – Кристин Бах

Она просила оставить одну. Теперь даже моё раскаяние должно было подождать.

Перед рассветом холод под рёбрами вернулся. После её прикосновений у озера он почти исчез, но теперь медленно сжимал сердце, напоминая о времени. Я опёрся лбом о дверь и переждал. Боль была слабее обычной. За тонким деревом Элиза дышала во сне, и одного этого почему-то хватало, чтобы лёд не сомкнулся до конца.

Я не знал, сколько ночей мне осталось. Не знал, откроет ли она когда-нибудь эту дверь и сможет ли простить. Но впервые за девять лет вопрос о собственной жизни оказался не главным.

Главным было не сломать то, что она однажды, возможно, решит открыть сама.

Вернуться оказалось легче, чем остаться. До голубой спальни меня донесли, раздели и уложили в горячую воду прежде, чем я успела снова возмутиться. Госпожа Марш распоряжалась слугами с той особенной суровостью, за которой прятался пережитый страх. Клара плакала, подливала воду, ругала меня за промокшие чулки и тут же просила прощения за каждое резкое слово. Сестра Агнес прибежала из лазарета в шерстяной накидке поверх ночной рубашки, осмотрела ушибленное колено и объявила, что кость цела, связки растянуты, а голова у больной отсутствовала ещё до падения.

— Если бы голова отсутствовала, я не ушибла бы её веткой, — заметила я, сидя в медной ванне с кружкой горячего настоя.

— Значит, осталась самая бесполезная часть, — отрезала Агнес и велела Кларе принести холодную примочку.

Спорить не хотелось. Тепло медленно возвращалось в пальцы, вода пахла лавандой, а тело начинало осознавать, сколько миль я прошла по незнакомому лесу. Болели ноги, поясница и плечо, на котором висел саквояж. Под правой ладонью ощущалась новая тяжесть — кулон в виде дикой розы. Я не сняла его даже в ванне. Цепочка нагрелась на коже, лепестки казались обычным металлом, но всякий раз, когда я касалась их, вспоминалось озеро и женщина, вышедшая из воды.

Рассказывать о ней я пока не собиралась.

Госпожа Марш дождалась, пока меня оденут в сухую ночную рубашку и уложат под одеяла, после чего принесла поднос. На нём стояли крепкий куриный бульон, хлеб, чашка сладкого чая и маленькая миска печёных яблок. От запаха еды желудок болезненно сжался. Последний раз я ела днём, перед ссорой с Джулианом, но голод всё это время прятался за страхом и гневом.

— Молодой господин велел подать ещё ростбиф, — сообщила экономка, поправляя салфетку. — Я решила, что если после леса вы съедите холодное мясо, сестра Агнес получит второго больного, а я — лишние хлопоты.

— Вы мудрая женщина.

— Я рассерженная женщина. Мудрость вернётся утром.

Она поставила поднос мне на колени и несколько мгновений смотрела строго, словно ожидала, что я снова выпрыгну в окно. Потом её губы дрогнули.

— Не делайте так больше, госпожа Мур.

В голосе впервые прозвучала не служебная почтительность, а простая человеческая просьба.

— Не буду, — ответила я. — Если решу уехать, попрошу карету и карту.

— И сообщите хотя бы собаке.

Рыжка, лежавшая поперёк двери, подняла голову и тяжело вздохнула, полностью поддерживая экономку. После еды стало клонить в сон. Клара высушила волосы у огня, подложила под колено свёрнутое одеяло и погасила свечи. Смежная дверь оставалась закрытой. С той стороны не доносилось ни звука. Я ждала стука, хотя сама не понимала, чего хочу больше — услышать его или наконец остаться в тишине.