Книга В разводе. Тост за бывшего!, страница 150 – Анна Томченко

— Смотри на меня, птичка моя. Птичка моя, смотри на меня. Не бойся. Я всё сделаю. Ты ни в чём никогда не будешь нуждаться: ни в любви, ни в заботе, ни в поддержке. Я всё сделаю. Мне плевать абсолютно, что дальше будет.

— Яш, — холодно произнесла Аня.

И я качнул головой, тихо шепнул:

— Выйди, пожалуйста.

Аня тяжело вздохнув, шагнула в сторону двери. Я перехватил тонкую ладонь Майи и прижал к губам.

— Птичка моя, ничего дерьмового не произошло. Я знаю, что тебе страшно. Мне самому до усрачки страшно. А ещё я знаю, что ты себе бы этого не простила. Но я тебе всеми богами клянусь, что буду тем человеком, который тебя убережёт от всего. Который будет заслонять тебя своей спиной, чтобы не происходило. Я тебе клянусь, что этот ребёнок будет самым желанным ребёнком на свете. Майя, пожалуйста, посмотри на меня. Посмотри, я умоляю.

Я запинался, говорил только для того, чтобы она поняла: я буду рядом, я буду с ней, как бы жизнь нас не развернула. И не от того, что мне надо загладить вину. А просто потому, что другого не может быть.

Это в начале каждый на словах Лев Толстой, а на деле… А на деле корнеплод простой.

Это в начале, когда стоишь лицом к лицу с женщиной, которую предал, кажется, что если чем сильнее будешь давить, тем лучше.

Это в начале как-то безумно адреналиново всё.

А вот в самом финале — готов на коленях ползать, готов молить, готов проклинать, готов уговаривать. На всё готов.

Ни один изменивший мужик ещё ни разу не встал и не отряхнулся, потому что ну подумаешь, сегодня одна, завтра другая. Но каждый изменивший мужик по ночам просыпался в поту от шока, что потерял единственную ту, которая была с ним в бедности, в болезни, в кризисе, в банкротстве. Которая была с ним, когда жрать нечего. Которая была с ним, когда страшно было. Вот об этой неземной, терпеливой, заботливой, которую любить оказалось так просто, каждый изменивший жалеет.

— Я тебя умоляю, птичка моя, не беспокойся ни о чём. Я знаю, что тебе больно. Знаю, что я тебя сломал. Я отчаянно пытался не доломать тебя до конца. Я не мог допустить, чтобы ты отказалась от этого дара. Я же знаю, как ты к этому относилась и как ты к этому относишься. Не бойся. Я тебе точно говорю, что мы со всем справимся.

Ладонь Майи в моих руках легонько дрогнула. Наркоз ещё не отошедший, туманил её голову. Но тихое и не совсем понятное слово всё-таки сорвалось с её губ:

— Спасибо.

Расстроенную женщину порадовать не может абсолютно ничего. Даже гражданство Монако.

Из больницы поздно вечером с Майей уезжали в состоянии тихой истерики. Она молчала, поджимала под себя ноги, сидя у меня на пассажирском сидении. А я тяжело дышал, потому что не знал, как справиться с этой ситуацией. Наверное, безумно правильно, что изменник в какой-то момент ощущает всю боль женщины, которая ради него была на многое готова, ощущает и ничего не может с ней поделать. Потому что единственный способ как-то эту ситуацию развернуть — это успокоить её душу. Не свою.

Ворошилов умудрился развернуть ситуацию с моим размахиванием пистолетом в то, что я заплатил неплохой такой, нехилый взнос больнице, прям не отходя от кассы. Долго благодарил некоего генерала-полковника о том, что посодействовал. А сам Ворошилов, рассматривая бледную и тихую Майю, шепнул: