Книга Погребённый Князь, страница 92 – Евгений Ключников

Свет теперь лился из пасти чудовища, заполняя собой пространство. Свет был плотный, почти как туман, сквозь него сложно было рассмотреть что-либо. Люди, которые оказались поглощены этим светом, не чувствовали тепла, да и цветом он был далёк от света солнечного — он был мертвенно-бледным, бело-серым.

Северину казалось, что свет этот работает по принципу его собственного тёмного искусства, не раз спасавшего ему жизнь. Так же как он, при помощи Нарушителя Цикла, создаёт отсутствие света, так и Бездна создала отсутствие тьмы.

Белая пасть с рваными краями раскрылась над городом, словно приготовившись поглотить его целиком. Проклятый Князь поднял навстречу пасти Нарушитель Цикла. Вопль душ, заключенных в клинке, смешивался с воплями раненых, стенаниями раненных и истерическими криками и хохотом сошедших с ума от увиденного людей. Палачи продолжали рубить заключенных одного за другим, жрецы попадали на колени, рыдая от восторга, а другие прятали лица за ладонями, словно этот детский жест мог спасти их от страшного суда воплотившегося божества.

Варенций до сих пор стоял на балконе собора, держа над головой серебряную чашу.

— Вот Бог! — повторял он раз за разом, — Вот Бог! Вот Бог!

Свет обрушился на погребённого князя Дорна в одно мгновение и в это же краткое мгновение Северину показалось, что он чувствует всю площадь целиком как неотъемлемую часть самого себя. Всё слилось в единое целое — камень под ногами, кровь ритуальных жертв, бьющиеся в унисон сердца, молитвы в распахнутых от ужаса ртах и детские ладони, цепляющиеся за белые одежды монахинь.

А затем всё исчезло. Исчезло даже ощущение тяжести доспеха на теле. Исчезли раны, холодный воздух вокруг и даже голоса Нарушителя. Не было и жажды крови. Вокруг была полная тишина и князю она казалось страшнее любого крика. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь, чтобы ощутить или услышать хоть что-то, но ничего не было. Потом он открыл глаза…

…и очутился в Дорнхольде.

Этот Дорнхольд не был обгоревшим и разрушенным, как тот, который он оставил, отправившись в столицу. Перед ним был прежний внутренний двор — чистый, залитый тёплым дневным светом. На стенах висели чёрные знамёна с серебряной волчьей головой, рассечённой тёмно-красной раной. Крыши не были провалены, а камень не почернел от огня. У ворот стояли живые караульные в цветах Дорнов. Северин слышал, как с конюшенного двора доносилось фырканье лошадей. Слуга нёс через галерею корзину яблок, наслаждаясь тем, как смеются заигравшиеся дети неподалёку.

Северин опустил взгляд и обнаружил, что на нём не было полудоспеха. Он был одет в пурпурный княжеский кафтан, который он носил до ареста. На руках не осталось ожогов, горло было целым, а под пальцами на запястье бился пульс. Сердце ударяло в груди спокойно и ровно.

— Долго же ты спал! — раздался голос за его спиной и Северин знал этот голос, но оборачиваться не стал.

Последний раз он слышал его в детстве, когда лежал в лихорадке и не мог понять, почему стены комнаты медленно плывут вокруг кровати. Эта женщина сидела рядом, меняла мокрую ткань у него на лбу и рассказывала легенду о первом волке Дорнов, который не позволил смерти войти в его нору. Мать умерла, когда Северину исполнилось двенадцать. Он помнил её голос хуже, чем лицо, но теперь голос был точным.