Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 95 – Евгений Ключников

С утра он почти не мог сидеть.

Не физически, хотя тело после хламового дня было измучено так, будто по нему прошли не люди с корзинами, а сама Мёртвая улица в грязных сапогах. Нет, сидеть мешало другое: знание, что прямо под ним, внутри треснутой ножки, спрятана вещь, купленная Саверием Грошем, занесённая в лавочную книгу и уже почти назначенная на продажу. Футляр с настоящей иглой вдовы. Той самой, что могла вытягивать из ткани следы лжи, скрытой крови и подменённых швов. Той самой, которой можно было бы проверить подкладку жилета Лотара Фольца, если Марена принесёт её. Той самой, которая могла однажды стать тонким ключом к имени Райнера Фалька и к тому, почему пуговица Неллы щёлкала на чужих именах.

Снаружи всё было обычным.

Никон сидел за писарским столом. Перед ним лежала книга. Перо, чернильница, песочница, тряпка. Слева — маленькая стопка ярлыков, справа — кружка с горьким настоем. На прилавке Саверий перебирал вчерашние мелочи, решая, что отправить в общую продажу, что держать, что спрятать, а что вернуть владельцам при случае, если владельцы вдруг окажутся достаточно глупы, чтобы прийти снова. Под стеклянным колпаком лежала пуговица из странной кости. Она молчала. В нижнем ящике стояли сапоги висельника. Они тоже молчали, но Никон уже не верил молчанию вещей. В железном сейфе, за отдельной полкой, лежал клочок с именем Райнера Фалька. В запертой полке, куда Саверий вчера убрал иглу вдовы, теперь лежала подмена — маленький металлический футляр с простыми иглами, перевязанный серой нитью.

Каждый раз, когда Грош проходил мимо этой полки, у Никона холодела спина.

Саверий ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает. И это было хуже. Никон уже достаточно знал своего хозяина, чтобы понимать: если Грош молчит, это не значит, что он не видит. Иногда он просто ждёт, пока чужая ошибка вырастет до нужного размера, чтобы потом продать человеку его же глупость дороже.

— Ты сегодня сидишь так, будто под тобой не табурет, а незакрытый договор, — сказал Саверий, не поднимая глаз от пуговицы, которую рассматривал щипцами.

Никон заставил себя не вздрогнуть.

— После хламового дня сложно сидеть иначе.

— После хламового дня нормальные люди радуются, что вообще сидят.

— Я ещё не решил, отношусь ли к нормальным.

— Не льсти себе. До ненормальности тоже надо дорасти.

Грош положил пуговицу в корзину «пустое», потом, подумав, переложил в «держать». Никон заметил это механически. Его взгляд цеплялся за каждую мелочь, чтобы не цепляться за запертую полку и собственную вину. Сегодня вся лавка казалась ему не архивом чужих преступлений, как вчера, а местом, где каждая вещь может внезапно заговорить против него. Вот царапина на дереве от вчерашней линейки. Вот полка, закрытая чуть плотнее, чем обычно. Вот табурет, ножка которого теперь стояла на полу как свидетель, умеющий молчать только до первого пинка. Вот рукав, под которым скрывались заметки. Вот рука с клеймом, по закону принадлежащая долгу. Вот сам Никон, который вчера впервые украл не ради еды, не ради денег, а ради будущей правды, и теперь не мог решить, делает ли это поступок лучше или опаснее.

Саверий вдруг повернулся к нему.

— Откроешь сегодня книгу долга.

Никон поднял глаза.

— Зачем?

— Проверим, не умерла ли твоя арифметика после вчерашнего благородного воровства времени.