Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 91 – Евгений Ключников

— Заслужил. Ладно. Личная нить. Откуда?

— Продавщица сказала — не брать белую из чужого савана, если не хочешь увидеть слишком много. Значит, саванная нить усиливает до предсмертного взгляда. Но строка говорит шире: нить свидетеля смерти. Это может быть одежда того, кто видел, занавеска, простыня, рукав…

— Подкладка жилета Лотара Фольца, — тихо сказал Саверий.

Никон замолчал.

Да.

Подкладка жилета Лотара. Там нашли клочок с именем Райнера Фалька. Если Марена принесёт сам жилет или хотя бы нить из кармана, игла может показать, что именно скрывалось в ткани. Кто касался бумаги. Была ли там кровь. Кто разорвал шов. Почему Лотар сказал: «Некоторые долги не надо взыскивать».

— Она остаётся в лавке, — сказал Никон.

— Пока, — ответил Саверий.

— Нет. Не пока.

Грош положил иглу на ткань.

— Ты снова забыл, где стоишь.

— Помню.

— Плохо помнишь. Я купил иглу. Я решу, останется она, продастся или уйдёт в обмен на услугу. Ты можешь советовать, когда я спрашиваю. Не можешь запрещать.

— Если вы продадите её, мы потеряем инструмент.

— Если я не продам её, я потеряю покупателя, который уже есть.

Никон похолодел.

— Кто?

Саверий не ответил сразу. И этого было достаточно.

— Дом Вергастов? — спросил Никон.

— Не задавай вопросы, ответы на которые ухудшают твоё положение.

— Они уже знают?

— Вельмарк узнаёт быстрее, чем люди успевают пожалеть, что заговорили. Бывшая швея могла прийти не только ко мне. За ней могли следить. А могли просто ждать, где всплывёт игла. Такие дома не становятся богатыми, если позволяют слугам выносить полезные вещи без последствий.

— Вы хотите вернуть им иглу?

— Я хочу узнать, сколько они готовы заплатить за исчезновение.

— А если она доказывает убийства?

— Она ничего не доказывает сама. Она показывает следы ткани. Доказательство — это когда сильный человек признаёт, что след имеет значение. До тех пор это просто опасная игла в грязной лавке.

— Значит, продадим сильным людям право уничтожить след?

Саверий ударил ладонью по прилавку. Не так громко, как в день сапог, но достаточно, чтобы игла подпрыгнула на ткани.

— Мы? Ты опять сказал «мы», будто уже совладелец моих неприятностей. Ты хочешь расследовать дома чиновников, вытаскивать саваны, искать убийства богатых людей и размахивать иглой перед теми, кто покупает судей? Чем? Своим долговым клеймом? Моей лавкой? Девочкой с пуговицей? Медальоном вдовы? Ты даже из двери без моего разрешения выйти не можешь, а уже рассуждаешь, кому позволить уничтожать следы.

Никон молчал.

Саверий подошёл ближе.

— Запомни, если дар ещё не выжег тебе остатки разума. Инструмент — это не свобода. Инструмент привлекает тех, кто хочет, чтобы ты работал на них. Игла опасна не потому, что вытягивает кровь из ткани. А потому, что каждый человек с грязной рубахой захочет или купить её, или сломать, или воткнуть тебе под ребро, чтобы ты не дошёл до его шкафа. И я, в отличие от тебя, уже жил достаточно долго, чтобы знать: иногда продать вещь и забыть выгоднее, чем стать праведным трупом с полезной уликой в руке.

— А иногда продать — значит помочь убийце.

— Да.

Это простое «да» сбило Никона сильнее любого спора.

Саверий не отрицал. Не оправдывался. Не прятался за словами. Он просто принял мерзость как часть расчёта.

— И вы всё равно готовы?