Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 393 – Евгений Ключников

Но тайная смерть уже ходила по улицам.

Эдмар Ретт лежал в задней комнате с карточкой имени на груди.

Барло Гент умер в переулке после признания.

Неизвестный носильщик, принесший связку Райнера, умер без языка.

Мастер чистой пробы умер от удобного сердечного удара.

Прачка с Сухого канала исчезла в бедности и страхе.

Райнера Фалька убили дважды.

Детей Дома ничьих продавали под чужими именами, пока весь город продолжал считать, что бумага знает лучше матерей.

— Нужно сделать так, чтобы они не могли отвечать каждому предмету отдельно, — сказал Никон. — Они умеют гасить отдельные свидетельства. Кольцо назовут опасным. Свинцовую печать — закрытой. Форму чистой пробы — заражённой. Бирку морга — ошибкой. Табличку рынка — преступным мусором. Архивную связку — недостаточной. Но если поставить вопрос не о каждом предмете, а о праве оценки всей цепочки, им придётся либо признать, что цепочка существует, либо публично объяснить, почему все предметы из разных источников лгут одинаково.

Мирана отошла от окна.

— Что ставишь на кон?

Никон посмотрел на неё.

Она уже понимала.

Саверий тоже.

— Себя, — сказал он. — Своё право читать и давать оценку без лицензии до завершения дела. Лавку как место хранения спорных предметов. Предметы — не на передачу, а на предъявление. Если проиграю, Гильдия получит право признать меня мошенником или одержимым и требовать изъятия. Надзор тоже вмешается. Третья рука воспользуется.

— То есть всё, — сказала Мирана.

— Да.

— Жизнь?

— Она и так на кону.

Саверий резко поднялся.

— Не говори так, будто это делает ставку дешевле.

— Не делает.

— Хорошо. Потому что я слишком часто слышал эту фразу от людей, которые через неделю становились товаром, трупом или поучительной историей для новичков.

Никон молчал.

Старьёвщик подошёл к архивной связке Райнера, накрытой стеклом, и поставил ладонь рядом, не касаясь.

— Если ты проиграешь, лавку заберут.

— Возможно.

— Предметы заберут.

— Возможно.

— Меня обвинят в сокрытии опасных свидетельств, торговле без уведомления, удержании нелицензированного оценщика и ещё десятке прекрасных вещей, о которых я предпочёл бы узнать не в приговоре.

— Да.

— Детей найдут.

— Поэтому их нужно вывести до вызова.

— Мирана? — спросил Саверий.

— Я уже думала, — ответила она. — Через прачечные не пойдём, их проверяют. Через угольный подвал можно, но только ночью и только если угольщик не продаст нас за списание долга. Лучше — к свечнице на полдня, потом через дом скобянщика на крышу перчаточника и дальше в старую сушильню. Нелла будет ругаться, Тев будет молчать, лошадку завернём в тряпку. Эдмара…

Она замолчала.

Тело мёртвого старика нельзя было просто увести как детей. И нельзя было оставить, если лавку возьмут. Саверий посмотрел на заднюю комнату.

— Эдмара похороним до вызова, — сказал он. — Не по полной храмовой процедуре. Но с именем. Мёртвая улица умеет хоронить тех, кого храм хочет считать спорными.

Никон кивнул.

— Хорошо.

— Нет, не хорошо. Но нужно.

Саверий вернулся к прилавку, взял чистый лист и начал писать. Никон думал, что старьёвщик составляет новый защитный акт, но тот вывел заголовок другим почерком, более официальным, почти красивым:

Вызов на оценочный спор по праву опасного предмета.

Мирана тихо сказала:

— Значит, вы согласны?