Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 147 – Евгений Ключников

[Знак зелёного фонаря]

[Тип: метка приёма / место без вопросов]

[Функция: обозначает безопасный вход для вещей без происхождения и людей без имён]

[Остаточный след: перепись / обмен / скрытая передача]

[Опасность: высокая при предъявлении личных меток]

Он схватился за стену.

— Что? — спросил Саверий.

— Метка. Место без вопросов. Принимают вещи без происхождения и людей без имён. Опасно предъявлять личные метки.

Мирана посмотрела на футляр под его рубахой.

— Значит, пуговицу не достаём.

— Ни при каких обстоятельствах, — сказал Саверий.

— А если она укажет?

— Пусть указывает молча.

В проходе стало прохладнее. Слева за стеной слышались голоса. Низкие, спокойные, рабочие. Не пьяная болтовня, не рыночная ругань, а речь людей, занятых делом. Мирана подняла руку, требуя тишины, и повела их дальше, через низкую арку. Саверий остановился перед ней.

— Дальше я не иду.

Никон обернулся.

— Почему?

— Потому что отсюда меня знают не как покупателя, а как старую неприятность. Мирана проведёт тебя до края ям, посмотрит знак, проверит, есть ли там Нелла или мальчишки с пуговицами. Если увидишь Серых — не разговариваешь. Если они увидят тебя — уходите. Не торгуешься. Не доказываешь. Не читаешь их мешки. Понял?

— Да.

— Скажи полностью.

Никон выдохнул.

— Не геройствовать. Если Серые появятся — бежать.

— Чудо. Он способен повторять.

Мирана сказала:

— Если он зависнет, я его брошу.

— Нет, — ответил Саверий. — Если он зависнет, ударь ниже рёбер. Воздух вернёт его быстрее добрых слов. Если не поможет — тогда бросай.

Никон посмотрел на него.

— Ваше доверие согревает.

— Оно не должно согревать. Оно должно продлевать жизнь.

Саверий протянул ему маленький мешочек.

— Чёрная соль. Не сыпать без нужды. Если вещь начнёт звать по имени — щепотку на язык.

— На язык?

— Ты хотел сладкую пилюлю?

— Что будет?

— Плохо. Но не так плохо, как если ответишь.

Никон взял мешочек.

Саверий задержал его руку.

— И ещё. Если услышишь дальнюю полку — не важно где, в ямах, на улице, во сне, в чужом голосе — не отвечай. Она теперь знает, как звучит твоё имя. Может попробовать чужими ртами.

— Понял.

— Нет. Но другого времени объяснять нет.

Он отпустил.

Мирана уже шла вперёд.

За аркой начиналась старая дорога к ямам. Здесь известь была повсюду. Белая пыль лежала на камнях, на стенах, на брошенных досках, на старых колёсах, на разбитых глиняных трубах. Под ногами хрустело. Воздух щипал глаза. Вдали виднелись сами ямы — не глубокие провалы, как представлял Никон, а несколько широких котловин, наполовину засыпанных, наполовину закрытых настилами. В некоторых стояла мутная вода, в других белели сухие пласты. Между ними тянулись деревянные мостки, старые рельсы для тележек, полуразрушенные навесы. Когда-то тут работали открыто. Теперь место стало другим рынком.

И люди здесь были.

Не много. Но достаточно.

Двое у ящика с тканями. Один у тележки с костями — Никон надеялся, что животными. Трое у старого сарая, перебирающие мешки. Женщина в сером платке, записывающая что-то на дощечке. Подросток, несущий связку ремней. И ещё несколько фигур в одинаково невзрачной серой одежде, которые двигались слишком слаженно, чтобы быть случайными сборщиками.

Мирана не остановилась.

— Не смотри долго, — сказала она.

— Это они?