Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 146 – Евгений Ключников

Мирана шла впереди, легко, почти бесшумно. Она не оглядывалась постоянно, как сделал бы испуганный человек. Она смотрела отражениями: в воде, в стекле, в медной вывеске, в чёрной луже у стены. Иногда меняла сторону улицы без объяснения. Иногда останавливалась у прилавка, будто заинтересовалась гнилыми яблоками, и только через несколько секунд Никон понимал, что она пропускает впереди двух мужчин с одинаковыми поясами. Саверий шёл позади Никона и, несмотря на возраст, двигался удивительно уверенно. Не быстро, но так, как ходят люди, которые знают, где на улице лучше не наступать не из-за грязи, а из-за памяти места.

Футляр с пуговицей под рубахой становился то холоднее, то теплее. На некоторых поворотах он молчал. На других тихо стучал, как крошечный палец по кости. Никон старался не смотреть внутрь Чтением каждую минуту. Саверий был прав: чем глубже он смотрит, тем заметнее становится. Но держать связь совсем глухой не удавалось. Пуговица тянула на юго-восток, не как компас, а как воспоминание о человеке, которого куда-то вели против старого имени.

— Она реагирует? — спросила Мирана, не оборачиваясь.

— Да.

— Сильно?

— Становится чаще.

— Значит, близко к зоне.

— К какой зоне?

— Где имена уже не держатся крепко.

Никон хотел спросить, что это значит, но Саверий тихо сказал:

— Потом.

Значит, сейчас не место.

Они миновали Рыбный двор, где воздух был густ от соли и гнили, прошли под мостом, по которому стучали колёса телег, и вышли к старой части города. Здесь дома становились ниже, стены грубее, а камень под ногами — белесым, будто в него въелась пыль. Известь. Сначала Никон почувствовал её запах: сухой, едкий, щёлочной, разъедающий горло. Потом увидел землю. Она была не серой, как в обычных переулках Вельмарка, а светлой, пятнистой, местами почти белой, будто улицу посыпали костной мукой.

— Старые известковые ямы, — сказала Мирана.

Говорить здесь она стала тише.

Район выглядел полузаброшенным, но не пустым. Это было хуже. Пустое место сразу говорит о смерти. Полуживое — умеет притворяться. Здесь стояли старые гасильные сараи, низкие склады, полузакрытые мастерские, где когда-то работали с камнем, кожей, костями и тем, что требовало сильной вони, чтобы заглушить ещё более сильную. Из некоторых окон шёл дым. У одной стены сидела женщина и чинила мешок. Двое мальчишек катали обруч, но, увидев Мирану, сразу исчезли в щели между домами. На углу стоял человек с пустой тележкой и делал вид, что ждёт груз. Его взгляд скользнул по Саверию, задержался на Никоне, потом ушёл.

Пуговица стукнула.

Никон тихо сказал:

— Имя.

Мирана замедлила шаг.

— Кто?

— Не знаю. Отклик на зону. Или на человека с тележкой.

Саверий буркнул:

— Не смотрим.

— Я и не смотрю.

— Ты уже звучишь так, будто смотришь.

Мирана свернула в узкий проход между двумя сараями. Там пахло мокрой известью и старой тканью. На стене возле прохода был знак. Небольшой. Почти незаметный. Кто-то провёл зелёным воском по кирпичу, оставив вытянутую каплю, а над ней процарапал короткую линию. Если смотреть быстро — просто грязь. Если знать, что ищешь, получался фонарь.

Зелёный фонарь.

Не настоящий. Символ.

Никон остановился.

Пуговица под рубахой ударила так сильно, что он почувствовал толчок кожей.

Перед глазами вспыхнули строки: