Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 14 – Евгений Ключников

Это сводило с ума почти сильнее, чем сама способность.

Если бы он мог убедить себя, что вчерашняя надпись была галлюцинацией после удара по голове, было бы проще. Безумие, конечно, не самая уютная версия происходящего, но хотя бы понятная. Удар, смерть, шок, чужой мир, чужое тело — мозг мог дать сбой. Но ладони помнили холод. Саверий помнил его реакцию. Равен помнил вопрос: «Что он увидел?» И сам Никон, как ни пытался, не мог забыть ясность той строки. Она не была похожа на сон или бред. Она была похожа на ответ. Сухой, точный, нечеловечески равнодушный ответ, который появился не для того, чтобы утешить, а чтобы предупредить: контакт опасен.

В прежней жизни Егор Воронцов много читал. Достаточно, чтобы понимать, в какие сюжетные конструкции его будто бы швырнули. Попаданец. Чужое тело. Город тёмного фэнтези. Система. Проклятые предметы. Долговой раб, который внезапно получает способность видеть скрытое. В книгах у такого героя обычно довольно быстро появлялась таблица характеристик, инвентарь, задания, награда за первый квест и хотя бы какой-то обучающий режим, пусть язвительный, пусть с ограничениями, но всё же объясняющий, что делать дальше. Здесь не было ничего. Ни приветственного окна, ни подсказки «выберите класс», ни милостивого бога, ни старого наставника, который сказал бы: «Слушай внимательно, мальчик, теперь ты редкий оценщик проклятых вещей». Вместо этого была лавка, старьёвщик, побои, долговая книга и постоянный риск, что тебя используют вместо щипцов, потому что щипцы стоят денег, а должник уже куплен.

Когда Саверий Грош вышел из задней комнаты, Никон уже сидел за писарским столом, делая вид, что разбирает вчерашние записи. На самом деле он изучал собственный долг.

Это оказалось труднее, чем он ожидал. Долговая книга была написана точным, мелким и холодным почерком, в котором не было ни одной случайной завитушки. Саверий, при всей своей внешней скрюченности и торговой мерзости, вёл дела аккуратно. Очень аккуратно. Именно поэтому его было страшно ненавидеть: перед Никоном был не хаотичный злодей, а человек, который мог превратить любое насилие в строку расхода, любой удар — в корректировку обязательства, любую смерть — в пункт закрытия счёта.

Запись о Никоне Гравере занимала несколько страниц.

Основной долг: выкуп из городской долговой ямы. Проценты: ежемесячные, с нарастающим итогом. Расходы на питание: списываются по лавочной ставке. Расходы на одежду: дважды в год или при порче по вине должника. Расходы на лечение: на усмотрение держателя обязательства. Штрафы: за порчу товара, за неверные записи, за попытку самовольного ухода, за оскорбление клиентов, за сон в рабочее время, за утрату лавочного имущества. Отдельно значилась сумма за клеймение долговой метки, и Никон, увидев её, чуть не рассмеялся: с него взяли деньги даже за то, что выжгли на его коже знак собственности.

Внизу страницы была приписка иным чернилами, более тёмными, почти бурыми: «До полного погашения обязательства должник Никон Гравер не имеет права покинуть место службы без дозволения держателя. В случае смерти до погашения долга тело, личные вещи и остаточные права переходят в распоряжение лавки “Костяной Заклад” для компенсационной реализации».

Никон перечитал эту строку трижды.