Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 13 – Евгений Ключников

Егор Воронцов умер бессмысленно.

Никон Гравер, долговой писарь лавки «Костяной Заклад», пока ещё был жив.

И где-то в глубине этого нового, избитого, клеймёного тела впервые за долгое время шевельнулось не только желание выжить, но и другое чувство — злое, холодное, почти спокойное.

Он посмотрел на долговую книгу, на руки Саверия, на полки с чужими смертями, на дверь, за которой шумел Вельмарк, и подумал, что если мир решил сделать из него расходный материал, значит, миру придётся очень внимательно читать условия сделки.

Потому что он тоже научится оценивать.

Не только проклятый хлам.

Людей — тоже.

Глава 2. Первое проклятье

Утро в «Костяном Закладе» не начиналось.

Оно просачивалось в лавку осторожно, грязно и нехотя, как вода через щель в гнилой крыше. За мутными стёклами двери серел Вельмарк, и этот серый свет не столько освещал помещение, сколько делал видимее его старость, тесноту и накопленную за годы усталую злобу. Пыль на полках становилась похожей на пепел, медные безделушки тускнели, стёкла бутылей покрывались мертвенной синевой, а предметы, которые ночью казались почти живыми, теперь только притворялись обычными вещами. В лавке пахло холодной золой, мокрой кожей, мышиным помётом, кислой тряпкой и вчерашним страхом. Где-то в стене скреблось что-то мелкое, но Никон Гравер — Егор Воронцов, который уже вторые сутки пытался не сойти с ума от этого двойного имени, — не был уверен, что это крыса. В «Костяном Закладе» даже крысы, наверное, сперва подписывали долговое обязательство, а потом уже грызли доски.

Он проснулся не в постели, а на узкой лавке возле печи, под старым одеялом, которое пахло плесенью и чужими телами. Спал он плохо, если это вообще можно было назвать сном. Скорее, проваливался на несколько минут в чёрную яму и тут же выныривал обратно от боли, холода или обрывка чужой памяти. Ему снился потолок его съёмной квартиры, трещина возле люстры и чай, растекающийся по полу. Потом снилась Мёртвая улица, которую Никон Гравер помнил с детства: мокрые камни, чёрный снег у сточных канав, вывески лавок, где продавали вещи, снятые с мертвецов, и лица людей, которые никогда не смотрели долго на чужие руки. Снилась мать Никона — не мать Егора, а чужая, тонкая, выцветшая женщина с сухими губами, которая гладила мальчика по голове и говорила: «Не бери, если не знаешь, кто оставил». Снился Саверий Грош, пересчитывающий монеты на крышке детского гроба. Снилась та чёрная коробка, которую вчера приносил человек по имени Равен, и надпись, вспыхнувшая перед глазами: [Неопознанный предмет. Порча: скрыта. Ранг: выше допустимого. Контакт опасен.]

Каждый раз, когда Никон вспоминал эти слова, ладони снова начинало жечь.

Белые морозные узоры, оставшиеся на коже после контакта с коробкой, за ночь почти исчезли, но не пропали полностью. Они прятались под поверхностью, как трещины под тонким слоем лака. Если сжать пальцы, в коже проступал лёгкий холод, и Никону казалось, что вместе с ним изнутри поднимается нечто чужое: не память, не голос, не болезнь, а возможность. Та самая тонкая линия за глазами, как курсор на пустом экране. Он не мог вызвать её по желанию. Он пробовал, пока Саверий спал за стенкой в своей комнате, пробовал смотреть на разные предметы — на кружку, на подсвечник, на ржавую пряжку у печи, на оловянную ложку, которую нашёл под лавкой, — но ничего не происходило. Мир оставался миром. Вещи оставались вещами. Никаких надписей, рангов, свойств, эффектов. Только один раз, когда он случайно коснулся старой деревянной пуговицы, валявшейся у ножки стола, перед глазами мутно дрогнуло что-то серое, но тут же исчезло, оставив во рту привкус пыли.