Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 104 – Евгений Ключников

После хламового дня он стал лучше различать отклики. Теперь не каждое странное ощущение пугало одинаково. Холод мог быть памятью, но не угрозой. Горечь — следом, но не действующим ядом. Щелчок имени — связью, но не обязательно голосом. Вещи постепенно распадались для него на признаки, функции, состояния, риски. Это было полезно. И опасно. Потому что там, где появляется классификация, страх начинает отступать. А вместе со страхом отступает и осторожность.

Саверий это видел.

— Сегодня не чистим, — сказал он после третьего клиента.

— Я не просил.

— Ты просил глазами. После вчерашнего медяка ты смотришь на каждую мелочь так, будто она должна тебе ещё один.

— Это неправда.

— Никон, я торговал с вдовами, пьяницами, ворами, гильдейцами, убийцами, детьми и одним человеком, который пытался продать собственную тень как наследственную. Не заставляй меня страдать от твоей плохой лжи. Сегодня только записи и поверхностные отклики. Никаких самостоятельных очищений.

— Даже если слабое?

— Особенно если слабое. Слабые вещи хуже всего портят дисциплину. Сильных боятся, слабых начинают считать ступеньками. А лестницы часто ведут туда, где их поставил кто-то другой.

Никон хотел ответить, что понимает. Но не был уверен. Поэтому промолчал.

К полудню в лавку вошёл человек с зеркалом.

Сначала Никон увидел не его, а отражение света.

Дверь открылась, колокольчик звякнул, и вместе с серым уличным воздухом в лавку вполз тонкий холодный блик. Он скользнул по полке с бутылями, по медной чаше, по стеклянному колпаку, под которым лежала пуговица Неллы, и на мгновение коснулся лица Никона так, будто кто-то провёл по коже мокрым стеклом. Он поднял голову. На пороге стоял человек в длинном плаще, слишком тонком для сырой погоды. Лицо его было скрыто капюшоном, но руки виднелись: старческие, сухие, с узкими пальцами и грязью под ногтями. В руках он держал настольное зеркало.

Оно было завёрнуто в тёмно-зелёную ткань, но не полностью. Видна была часть рамы: потемневшее дерево, резьба в виде тонких переплетающихся ветвей, маленькие металлические вставки, похожие на листья или языки пламени. Зеркало было старым, но не дешёвым. Такие вещи не валяются у помоек и не попадают на Мёртвую улицу случайно. У него была история ещё до проклятия — если проклятие вообще было.

Саверий не поднялся сразу.

— Покупаю, продаю, оцениваю, — произнёс он привычно. — Если принесли семейную реликвию, сначала скажите, от какой части семьи хотите избавиться.

Человек в капюшоне подошёл к прилавку и поставил зеркало на ткань.

Осторожно.

Слишком осторожно.

— Оно врёт, — сказал он.

Голос был низким, хриплым, но в нём не было обычной уличной грубости. Скорее усталость человека, который много раз объяснял одно и то же и каждый раз видел, что ему не верят.

— Прекрасно, — сказал Саверий. — Честные зеркала почти не пользуются спросом. Что именно оно врёт?

— Показывает смерть.

Никон почувствовал, как внутри что-то сжалось.

Не страх даже. Узнавание категории. Отражающие предметы с предсмертным следом он уже видел: осколок последнего лица, железная коробка с закрытым зеркальцем, которое ждало взгляда. Но это зеркало было другим. Оно не ждало. Оно смотрело даже через ткань.

Саверий стал серьёзнее.

— Чью смерть?

— Каждому — свою.