Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 342 – Евгений Ключников

— Люблю, — повторила она, потому что первое слово показалось почти неправдоподобным. — И я всё ещё злюсь. И не простила до конца. И кольцо у тебя. И я не возвращаюсь просто потому, что ты ранен. Но я люблю тебя. Поэтому если ты умрёшь, я никогда тебя не прощу. Слышишь?

Дамир закрыл глаза.

Ася испугалась.

— Дамир?

Он открыл их снова, медленно.

— Слышу.

Голос был совсем тихий.

— И?

— Не умру.

— Не “постараюсь”.

— Не умру.

— Хорошо.

Он попытался пошевелить рукой. Той, где не было капельницы. Ася поняла, чего он хочет, и сама вложила пальцы в его ладонь. Осторожно. Словно это он сейчас мог сломаться от её прикосновения.

Но пальцы сжались в ответ.

Слабо. Живо.

— Ты сказала, — прошептал он.

— Не заставляй меня пожалеть.

— Не заставлю.

— Ты под лекарствами, поэтому я не буду требовать достойной реакции.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Просто.

Без подготовки, без острых углов, без трупных приложений, без попытки обернуть чувство в защиту. Возможно, именно потому, что был под обезболивающим и не успел построить вокруг слов укрепления. Или потому, что больше не мог не сказать.

Ася замерла.

Он смотрел на неё мутно, устало, но совершенно прямо.

— Сначала неправильно, — продолжил он, и каждое слово давалось тяжело. — Потом поздно. Потом плохо. Но люблю. Не как ключ. Не как долг. Не как доказательство, что жив. Тебя.

Она закрыла глаза, потому что иначе слёзы всё-таки пошли бы сразу.

— Молчи.

— Опять?

— Да. Потому что если ты продолжишь, я начну плакать, а ты решишь, что умираешь драматично, и войдёшь во вкус.

— Не хочу.

— Умирать?

— Чтобы ты плакала.

Она всё-таки заплакала.

Тихо, зло, почти беззвучно. Ненавидя и себя, и его, и Кравцова, и все обстоятельства, при которых первое настоящее “люблю” между ними должно было прозвучать рядом с больничным монитором. Дамир попытался поднять руку выше, но поморщился. Ася сама наклонилась и прижалась лбом к его ладони.

— Не уходи, — сказал он вдруг.

Не твёрдо. Не как просьба сильного человека, который знает, чего хочет. Почти по-детски. В полубреду, на границе боли и обезболивания. — Не сейчас.

Ася застыла.

Вот оно. То, чего он не позволял себе на крыльце. Не просил тогда, когда она уезжала. Не просил на встрече, где она пришла как союзник. Не просил после ключа от архива. А сейчас, раненый, с ослабленными защитами, попросил. Не “вернись”. Не “будь моей”. Только “не уходи сейчас”.

— Я здесь, — сказала она.

— Потом уйдёшь?

— Потом посмотрим.

— Не хочу.

— Знаю.

— Но надо?

Она усмехнулась сквозь слёзы.

— Даже в полубреду пытаешься быть разумным?

— Плохая привычка.

— Не самая плохая.

Он чуть повернул голову к ней.

— Кольцо...

— Не сейчас.

— Я не прошу.

— Тогда молчи.

— Оно на тумбе.

— Я знаю.

— Не убрал.

— Я поняла.

— Ждёт.

Слёзы снова подступили, но теперь внутри была не только боль. Что-то другое. Тёплое, страшное, ещё не безопасное, но живое.

— Пусть ждёт, — сказала она.

— Хорошо.

— Это согласие?

— Да.

— Учишься.

Он закрыл глаза, но пальцы всё ещё держали её.

Через минуту врач заглянул в палату и сказал, что пациенту нужно отдыхать. Ася посмотрела на врача так, что тот, кажется, мгновенно понял: формально он прав, практически — лучше говорить осторожнее.

— Ещё пять минут, — сказала она.

— Две, — ответил врач.

— Четыре.

— Три.