Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 340 – Евгений Ключников

— Я собирался сказать, что врач разрешит вам зайти через десять минут.

Ася подняла на него глаза.

— Простите.

— Ничего. Процессуальные возможности действительно открываются, но я решил проявить редкую человечность и отложить эту мысль.

Ставицкая, сидевшая рядом, тихо кашлянула. Возможно, чтобы скрыть улыбку.

Ася закрыла лицо руками.

— Я не могу.

— Можете, — сказал Грановский.

— Это не просьба к вам меня мотивировать.

— Я не мотивирую. Я констатирую. Вы уже сделали гораздо больше, чем считали возможным. Зайти в палату к раненому человеку, который, скорее всего, будет говорить глупости под обезболивающим, — неприятно, но в пределах вашей компетенции.

Ася посмотрела на него сквозь пальцы.

— Вы сейчас правда называете разговор у больничной койки компетенцией?

— Я называю всё, что помогает человеку не распасться, как-нибудь технически. Так проще работать.

— Вам или людям?

— Мне, — честно сказал Грановский. — Людям обычно хуже.

Ставицкая всё-таки улыбнулась.

Ася вдруг почувствовала, как эта странная, почти нелепая сцена удерживает её от паники. Грановский с сухим кофе. Ставицкая с телефоном. Артем у окна. Вера в соседнем отделении, живая и, вероятно, уже спорящая с врачами. Дамир за дверью, тоже живой. Всё ещё живой.

Пока живой.

Эта мысль ударила так сильно, что Ася резко встала.

— Я зайду сейчас.

— Врач сказал через десять минут, — заметил Грановский.

— Врач живёт в мире, где у него нет опыта общения с Дамиром Воронцовым. Я зайду сейчас, иначе он очнётся, решит, что может встать, и начнёт кого-нибудь спасать.

Артем впервые за весь вечер повернулся от окна.

— Это вероятно.

— Видите? — сказала Ася Грановскому.

Павел Ильич вздохнул.

— Я поговорю с врачом.

Но врач, видимо, тоже уже понял, что вокруг Дамира Воронцова собираются люди, которых проще пропустить по одному, чем останавливать коллективно. Через пять минут Асе разрешили войти. “Ненадолго”, сказал врач. “Он под обезболивающим, может быть спутанность, не волнуйте его, не задавайте сложных вопросов”. Ася почти спросила, как именно не волновать человека, который даже раненым может волновать весь этаж, но промолчала.

Палата была отдельная.

Не роскошная, не показная, просто тихая. Белые стены, узкая кровать, монитор, капельница, слабый свет над изголовьем. Дамир лежал на спине, слишком бледный на белой подушке. Это было неправильно. Невыносимо неправильно. Дамир должен был стоять у окна, спорить с юристами, холодно смотреть на врагов, неправильно заботиться, забывать спрашивать и потом исправляться. Он должен был быть опасным, упрямым, живым настолько, что рядом с ним даже страх двигался быстрее. А сейчас он лежал, и на нём было больничное одеяло, и трубка капельницы уходила в вену на руке.

Ася остановилась у двери.

Вся её злость, все слова, которые она готовила, вся ярость на его почти-срыв, на кровь, на “царапину”, на “я не умер, не драматизируйте” — всё на секунду исчезло. Остался только ужас. Чистый, животный, почти детский.

Он мог умереть.

Сегодня.

Не когда-нибудь в абстрактной войне с Кравцовым. Не в трупной редакции брачного договора. Не в героическом будущем, которое они запрещали друг другу планировать. Сегодня. У ворот старого сервисного центра. От руки человека, которому заплатили достаточно, чтобы он считал чужую жизнь частью работы.