Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 182 – Евгений Ключников

— У вас очень удобный способ не принимать поддержку.

— Это не поддержка. Это спор с рефлексами.

— А вы не любите проигрывать даже рефлексам?

— Особенно им.

Ася натянула свитер обратно, застегнула куртку и снова закуталась в пальто.

— Тогда не буду спорить.

— Спасибо.

— Я просто посижу рядом и буду раздражать вас молчаливым несогласием.

На этот раз он почти улыбнулся.

— Это хуже.

— Знаю.

Дамир сел на противоположную лавку, спиной к стене, лицом к двери и окну одновременно. Он выбрал место так, чтобы видеть все. Даже отдыхая, не отдыхал. Печь разгоралась сильнее, на стенах прыгали рыжие отблески. За окнами темнело. День уходил быстро, как будто лес сам закрывал крышку над ними. В доме становилось уютнее и тревожнее одновременно: огонь создавал круг тепла, но за его пределами темнота казалась гуще.

Некоторое время они молчали.

Ася пила чай маленькими глотками. Ключ под свитером больше не был ледяным, но она все равно чувствовала его постоянно. Как напоминание: они здесь не случайно. Если бы не ключ, не было бы дороги, погони, домика, этой печи, Дамира напротив. Если бы не мама, которая что-то спрятала, вся ее жизнь могла бы и дальше оставаться неправильно рассказанной историей. Но вот они сидят в лесу, и человек, которого ей навязали как наказание, молчит с ней у огня так, что почему-то не хочется убегать.

— Расскажите мне про Рустама, — сказала она.

Дамир поднял взгляд.

— Сейчас?

— Да.

— Почему?

— Потому что Кравцов говорил о нем как об оружии. Орлов тоже. Все вокруг произносят его имя так, будто это или доказательство вашей вины, или ключ к проекту. А я видела только портрет и фотографию. Вы сказали, что он был хорошим. Я хочу знать больше. Не для расследования. Для вас.

Последние два слова прозвучали тише остальных.

Дамир посмотрел на огонь. Долго. Так долго, что Ася решила: откажет. Скажет “не сейчас”. Или “не здесь”. Или просто уйдет проверять окно, потому что физическое действие легче разговора.

Но он остался.

— Он был младше меня на четыре года, — сказал Дамир наконец. — И всю жизнь вел себя так, будто разница между нами не четыре года, а четыре минуты. Догонял. Влезал. Спорил. Злился, если его не брали в разговоры. В детстве таскал мои учебники, потому что хотел читать то же, что я, хотя половину не понимал. Потом делал вид, что понял, и спорил со мной на основании собственных догадок. Иногда попадал точнее взрослых.

Ася слушала, не двигаясь.

Его голос изменился. Не стал мягким полностью, нет. Но в нем исчезла металлическая кромка. Он говорил осторожно, словно каждый факт вытаскивал из старой коробки, где вещи лежали слишком плотно и могли рассыпаться при грубом движении.

— Он был тем человеком, которого все любили в первые десять минут, — продолжил Дамир. — Меня в семье называли трудным. Его — светлым. Это ужасное слово, когда его навешивают на живого человека. Светлый, значит, должен прощать. Должен улыбаться. Должен понимать. Должен не злиться, даже если имеет право. Рустам злился. Еще как. Просто у него злость была другая. Он не бил в стену. Он мог неделю не разговаривать, а потом принести тебе чай и сказать: “Я все еще считаю, что ты идиот, но простуженному идиоту чай нужнее”.

Ася невольно улыбнулась.

— Похоже на Тамару Петровну.

— Она его вырастила больше, чем хотела признавать.