Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 107 – Евгений Ключников

— Не в этом коридоре, — сказал он. — Не перед ним.

Перед ним.

Перед Рустамом.

Ася посмотрела на портрет и почувствовала стыд. Они действительно стояли перед мертвым человеком и спорили о документах, отце, папках, угрозах. Для нее Рустам еще был ключом. Для Дамира — братом. И даже если этот брат стал частью ее тайны, это не давало ей права превращать его портрет в переговорную доску.

— Хорошо, — сказала она тихо.

Дамир кивнул.

— Идемте.

— Куда?

— В малую библиотеку. Если вы хотите задавать вопросы, задавайте там. Не обещаю ответить на все, но хотя бы перестану думать, что сейчас сниму вас с этого коридора за шкирку, как котенка.

— Вы сравнили меня с котенком?

— С любопытным, который падает со шкафа и обижается на гравитацию.

— Очень романтично.

— У нас брак не по романтике.

— Заметно.

Он развернулся и пошел к светлому крылу. Ася задержалась на секунду, посмотрела на портрет Рустама.

— Простите, — сказала она в третий раз, но теперь не Дамиру.

Ей показалось, что на портрете улыбка Рустама стала чуть печальнее. Конечно, показалось. Масло не меняется от чужой вины. Меняются только те, кто смотрит.

В малой библиотеке было светлее. За окном день почти исчезал, хотя до вечера оставалось несколько часов: зимний свет всегда уходит заранее, как человек, не желающий становиться свидетелем. Дамир закрыл дверь, но не запер. Ася заметила это. Он тоже, скорее всего, знал, что она заметила. Все между ними теперь стало состоять из таких деталей: не вошел без разрешения, не взял телефон, не запер дверь, не дал фотографию, спросил, но не заставил, поверил, но не полностью.

Он указал на кресло.

— Садитесь.

— Вы снова командуете.

— Да. И сейчас у меня на это есть моральное право, потому что вы второй раз зашли туда, куда не следовало.

Ася села. Спорить было бессмысленно, а сил на принципиальность стало меньше. Он положил папку, которую держал в руке, на стол, но не открыл. Ася сразу посмотрела на нее. Темно-серая, без маркировки. Не та, что оставил вчера. Другая.

— Это про Рустама? — спросила она.

— Частично.

— И про маму?

— Возможно.

— Вы опять.

— Да. “Возможно” — единственное честное слово, когда факты не полные.

Он сел напротив. Несколько секунд молчал, будто решая, сколько можно сказать. Ася уже приготовилась злиться, но удержалась. Не все молчание — манипуляция. Иногда человек действительно выбирает, как не разбить другого слишком сильно. Она не была обязана соглашаться с этим, но после фотографии матери на заднем плане и рассказа об аварии Рустама вынуждена была признать: цельная правда сейчас могла оказаться не ударом, а обвалом.

— Рустам занимался северным проектом последние полгода перед смертью, — начал Дамир. — Формально — как представитель семьи по социальной и инфраструктурной части. Он был... удобнее для таких переговоров. Мягче. Люди рядом с ним быстрее начинали думать, что имеют дело не с Воронцовым, а с хорошим мальчиком из хорошей семьи.

— А он был хорошим?

Дамир посмотрел на нее. Долго.

— Да.

Ответ был простым и потому невыносимо грустным.

— И умным?

— Умнее, чем хотел показывать. В этом была его ошибка.

— Почему?

— Люди любят недооценивать тех, кто улыбается. Рустам этим пользовался. Слишком успешно.

Ася вспомнила портрет. Светлый взгляд, улыбка. Да, такого человека могли принять за менее опасного, чем Дамира. Ошибиться. Расслабиться. Сказать лишнее.