Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 34 – Данна Леднива

И тогда он говорит.

— Бей.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И его глаза не глаза мальчика, не глаза подростка, это глаза человека, который видел слишком много, который устал, который не верит, который потерял надежду, и он говорит:

— Бей. Все бьют.

Я стою. Слушаю. И внутри тишина, абсолютная, звенящая, как после удара по стеклу, как после взрыва, как после того, когда всё кончилось, и ты стоишь в руинах, и смотришь на то, что осталось, и не понимаешь, как ты сюда попал, как ты дожил до этого момента, как ты пережил это, как ты дышишь, как ты живёшь, как ты существуешь.

— Отец бьёт тебя изменой, — говорит он, и голос его ровный, спокойный, как у человека, который констатирует факт, как у человека, который давно всё понял, как у человека, который живёт с этим знанием, и который устал от этого знания. — Ты бьёшь меня работой. Я бью всех мордой.

Он смотрит на меня. И я смотрю на него. И я думаю, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что это диагноз, что это приговор, что это формула нашей семьи, что это уравнение, в котором все переменные равны боли, и что результат всегда один, и что этот результат — разрушение, и что мы все разрушаем друг друга, что мы все причиняем друг другу боль, что мы все бьём, и что мы все биты, и что мы все в этом вместе, и что это называется семьёй.

— Мы семья, — говорит он.

И я опускаю руку. Полностью. И я стою, и смотрю на него, и я не знаю, что сказать, что сделать, что чувствовать, и я думаю, что это самый сильный момент в моей жизни, что это момент, который определит всё, что будет дальше, что это момент, после которого ничего не будет, как было, что это момент, который разделит мою жизнь на до и после, и что я не знаю, что будет после, и что я боюсь, и что я не хочу бояться, и что я просто хочу, чтобы всё это кончилось, чтобы я могла дышать, чтобы я могла жить, чтобы я могла любить, чтобы я могла быть матерью, а не функцией, а не начальником, а не железобетонной конструкцией.

Я подхожу к нему. И я обнимаю его. Впервые за много лет, впервые с тех пор, как он стал подростком, с тех пор, как он перестал быть маленьким мальчиком, с тех пор, как он перестал нуждаться во мне, с тех пор, как он перестал бежать ко мне, когда ему страшно, с тех пор, как он перестал прятаться за мою спину, с тех пор, как он перестал плакать, когда больно, и я обнимаю его, и он не отстраняется, и он не отталкивает меня, и он просто стоит, и позволяет мне обнимать его, и я чувствую, как он дрожит, как он плачет, тихо, без звука, как он устал, как он измотан, как он потратил все силы на то, чтобы нести этот груз, на то, чтобы быть сильным, на то, чтобы не показывать слабость, и я думаю, что я плохая мать, что я не справилась, что я не смогла, что я потеряла его, что он уже не мой, что он уже чужой, и я думаю, что я хочу его вернуть, что я хочу его спасти, что я хочу его любить, что я хочу быть матерью, и я думаю, что я попробую, что я буду стараться, что я изменюсь, что я стану другой, что я буду лучше, и я думаю, что это обещание, которое я даю себе, которое я даю ему, которое я даю нашей семье, и что я не знаю, смогу ли я его выполнить, но что я попробую, что я буду стараться, что я не сдамся, что я не отступлю, что я буду бороться, и что я буду любить его, и что я буду рядом, и что я буду матерью.