Книга Бродский, Басманова, третий, страница 88 – Рамиль Халиков

— Я работал геологом, ты знаешь. Мотались по тайге, холодно, комары, искали что-то в земле. И как-то выбрались мы в Якутск. Зашел я в книжный магазин, купить себе почитать. Просто чтобы не сойти там с ума. И увидел на полке стихи Баратынского. Да, этот самый томик, что у тебя в руках. И вот стою я посреди магазина с этой книгой, вокруг местный рабочий люд, тоже в поисках чтива, но чего-то попроще… Простые, знаешь ли, трудовые лица, роман какого-нибудь Ефремова для них — вышка. Люди чуждые мне, чуждые Баратынскому — но с такими-то я и работал. Смотрю на его благородный профиль, а он будто косит на меня оком… И вдруг — пронзительная мысль! Человек, написавший эту книгу, и люди, толпящиеся вокруг — они из разных Вселенных. Вселенных, лишь едва соприкасающихся друг с другом. И некто Иосиф Бродский в этот самый момент стоит на границе меж ними. Я остро почувствовал, что должен сделать выбор, ответить себе на вопрос — с кем хочу быть? С человеком, что смотрит на меня с обложки? Или вот с этими?

Он сделал брезгливый жест рукой, обводя пространство.

— И я также понял, что этот выбор должен сделать немедленно, не откладывая на потом. И что, в каком-то смысле, у меня нет другого выхода — если действительно хочу писать стихи, если хочу утвердиться в своем служении поэзии… Я понял, наконец, что, если этого не сделать — тайга затянет меня окончательно в свои зеленые дебри, понимаешь? Засосет, как в болото, потому что одно несовместимо с другим! И, Марина, поверь — это было как озарение свыше! Будто сам Баратынский шепнул мне на ухо — уходи, оставь их. Смотрю на его портрет, и понимаю — вот, истинный стихотворец. Но кто же тогда я? Поэт я или не поэт?

Он смотрел на Марину так, будто она должна была ответить на вопрос.

— Я поэт, Марина! И тогда, не сходя с места, я поклялся. Поклялся себе, Баратынскому, поэзии, черту лысому — что больше не буду, не хочу отрекаться от себя. Что не буду работать — там, где не хочу. Не буду находиться там, где быть поэту — просто унизительно. И мне стало предельно ясно, что делать дальше. Я вышел из магазина, забрал из гостиницы свои пожитки и дунул в аэропорт. Билетов не было, я договорился с каким-то пронырой, летел в Москву чуть ли не в грузовом отсеке — но был согласен и на это. Да, вот так просто я и свинтил с работы. Даже заявление на увольнение писать не стал, не предупреждал никого, не отпрашивался, как это принято, у начальства. Для меня важно было сделать это именно так грубо, с безусловным нарушением рабочей этики — просто чтобы сжечь мосты. Чтобы потом, в минуту слабости — а она будет, непременно будет — мне не вздумалось бы проситься обратно. Чтобы у меня даже шанса не было бы на то, что простят, снова возьмут в экспедицию.

— Но ты не можешь не работать совсем!

— Марина, я дал слово… Не себе — поэзии, прости за высокопарность! Работа, на которую я соглашусь — должна быть… не то чтобы обязательно по статусу, нет. Но это должна быть работа, на которую согласился бы мой условный Баратынский. Переводчиком, например. Я бы с радостью, я переводил и переводить буду… Но ведь им этого мало! Власть требует от меня устроиться официально. Куча друзей, но нормальной работы никто не предлагает. Предлагают — каким-то лаборантом. В морг предлагают вернуться. Вот сегодня — мойщиком машин предложили… Но я уже перешел тот уровень, я не могу туда!