Книга Бродский, Басманова, третий, страница 63 – Рамиль Халиков

1.

Сны с Бродским видела теперь часто. Будто бы война, Иосиф лежит раненый в госпитале, а она работает медсестрой. Идет к нему по черно-белой палате, сама во сне удивляясь — как же так? Ведь его отстранили от службы? Почему же он тогда здесь?

Обрадовался, увидев Марину. Поднялся с подушки, отложив в сторону почему-то кисть для рисования. Благодарно принял чашу с водой — простой зеленый ковшик с голубым дном (тяжелая, тяжелее, чем обычно, была та водица, но почему-то Марине так легко было нести посудину в руках). Пил жадно, захлебываясь. Она смотрела на него с наслаждением, почти чувствуя студеный вкус той воды, холод, проникающий в его тело.

— Больно, — вдруг скривился он. Попытался отстраниться от ковшика.

Удивилась:

— Но это всего лишь вода? Милый, ты должен выпить!

Иосиф упрямо замотал головой.

— Больно… Очень больно…

Тело его содрогалось, будто и в самом деле испытывал сильную боль. Но хорошо осознавая его слабость, и свою силу, почти заставила:

— Пей, милый, пей. Тебе надо это испить. До дна!

И он пил, давясь горечью воды, смотря на нее почти со страхом.

Проснувшись, заметила — лежит под одеялом почти в такой же скрюченной позе, как и Иосиф в госпитале. К чему вообще этот сон? Вспомнила о кисточке в его руке, невольно улыбнулась — зимой, на даче Бергов, почти в шутку, она дала ему несколько уроков рисунка. Ныне делать наброски на полях рукописей — надо сказать, небесталанные — становилось для него обычным делом. Более того, он уже начинал считать себя экспертом, по части композиции, а их досуг зачастую был посвящен искусствам.

Вот и сегодня — на вечер был запланирован поход в Эрмитаж. Почти дежурный их визит в музей — необычный только тем, что на сей раз его предложил Иосиф. «А давай-ка сходим к старику Рембрандту, — сказал он, — освежим впечатления. Для терапии».

Это был день двух Данай.

К Рембрандту шли почти как в гости — как идут к хорошо знакомому человеку. Картины его Иосиф мог разглядывать подолгу — в музеях ли, в репродукциях у нее дома, — в тех бесконечных родительских художественных альбомах. Не обходилось здесь, впрочем, без толики неуместного сладострастия. Разглядывая рисунок с монахом в кукурузном поле, возлежащим на селянке с раздвинутыми ногами, вынес вердикт:

— А старик-то был похотлив!

Возразила:

— Это искусство, Ося, а не какие-то голые бабы.

— Здесь она не голая.

— Они занимаются любовью.

— Сексом.

— Неважно. В те времена это не принято было подавать столь брутально.

— Вот я и говорю: старик был похотлив! — засмеялся Иосиф, довольный, что завел ее в логический тупик.

К «похотливому старику» они и отправились первым делом. Долго стояли у женщины, играющей с лучом света, в глазах Марины — даже слишком долго. Хотелось уже дальше, а он все разглядывал ее полные бедра, готовые раскрыться. Смотрел совсем как школьник, пару раз даже ухмыльнулся каким-то своим непристойным, вероятно, мыслям.

— Как работает со светом… Не находишь?

— Ося, я не великая его поклонница. Если говорят — Даная, обычно, подразумевается Рембрандт. Но ведь другие исполняли сюжет ничуть не хуже!

— Кто, например?

— Да взять хоть Тициана!

— Тициан?!

Взвился жаркий спор, он зашагал по музею первым, увлекая за собой Марину, и вот они уже у другой Данаи: