Книга Бродский, Басманова, третий, страница 46 – Рамиль Халиков

Отложился в памяти наконец и седовласый мужчина: горделивая осанка, непреклонное выражение лица — и словно бы в стороне от всех. Он тоже читал — и был разителен контраст между аристократизмом вида и беспомощностью его стихов; читал, часто извиняясь, но все же читал — а значит, не понимал, насколько они были плохи. Марина заскучала. Надо бы отыскать Иосифа — куда-то пропал даже Бобышев.

И тут озарило — Ося на улице: вышел, конечно, покурить.

Спустилась по ступенькам в набежавшую ночь. Повернув голову на смутно прозвучавшие голоса, мягко вошла в тень, тянувшуюся вдоль стены. Заметила, наконец, знакомый облик у колодца, лицо подсвечено огоньком сигареты. Иосиф стоял без шапки, лишь пальто накинуто на плечи. Покуривая, затягиваясь, и тут же выкашливая дым, он был почти недвижим в застывшем воздухе. Бобышев, конечно же, стоял рядом. Вернуться ли? Выйти ли к ним? Собиралась уже присоединиться, как прозвучало ее имя — и вжалась похолодевшей спиной в стену.

— …я словно волчицей овладеваю. Сколько бы ни было у меня женщин… Но Марина — она одна такая, понимаешь? Одна. Я уже в ней, а она все еще рычит и бьется, пытается уйти из-под меня. А когда оборачивается — взгляд как хлыстом по лицу.

Иосиф, смело обнажив перед другом горло, пускал в темное небо струйку дыма.

— А на вид тихоня.

— Застенчивая, да. Но это пока не ляжет в постель. И знаешь ли, тот самый момент ее перемены. От застенчивости к одержимости, а после от огня к податливости — и волнует-то больше всего… И волчица твоя укрощена, и пусть в ней ходит еще дрожь, и она хватает зубами подушку, но ты уже становишься с ней единым куском плоти…

Марина была почти оглушена. И вот еще что: совершенно не узнавала себя в этом описании. Неужели такова и есть?

Было ясно одно — появиться сейчас перед ними не сможет. Ступая тихо, пошла обратно вдоль стены, унося подслушанные слова, горячие, подступающие под горло; шла осторожно — как бы не расплескать. Мужские голоса, удаляясь, бубнили все тише, но еще пару раз в затылок, мягким камешком, вдарило собственным именем — словно окликая, Иосиф продолжал свой бесстыдный мужской монолог. И от этого было больно, было стыдно, было сладко — будто нагая, в эту минуту, она стояла пред ними обоими.

В дом вернулась в смятении. Разговор поразил, но решила сразу: не будет Иосифу высказывать. Будто и не было ничего. Негоже протестовать, ругаться. Да, неприятно — переживала молчаливо, тягуче, про себя. Поглядывала на двери, ждала, когда же эти двое, наговорившись, вернутся. Усмехалась вглубь себя — надо же… Мнила себя его музой, чем-то воздушным, а он обрисовал ее несколькими штришками, хлестко, брутально, размякшую от проникновения мужской плоти. Она будто впервые увидела себя со стороны, с раздвинутыми ногами, под ним; увидела с той стороны, о которой и не задумывалась.

Было в этом разговоре и нечто, царапнувшее еще там, у стены, и оно не давало покоя сейчас: странное поведение Бобышева. А именно его неподдельное, жадное, заходящее за пределы дружеского участия, внимание к интимным штришкам рассказа; и будто бы интереса к ее телесности. Вспоминала, как задавал какие-то вопросы, быстро и точно уточняя. Было неприятно, но и тягуче-сладко одновременно: как если бы была сукою и ее обнюхивал чужой кобель. Странно было и то, что Иосиф этого не понимал, охотно делясь их постельными сценами с чужим человеком.