Книга Бродский, Басманова, третий, страница 13 – Рамиль Халиков

— Что же тут особенного? — пожала плечами. — Пищу духовную променяли на просто пищу…

Произнесла еще несколько фраз в развитие темы и, наверное, могла бы сказать что-то еще, но поняла вдруг, что он улыбается. Но без насмешки, по-доброму, светло — и будто уже позабыв, с чего повел разговор.

— А вы, должно быть, Марина, — сказал с легким стеснением. — Боря мне о вас рассказывал. Художница, да?

Удивилась — откуда он мог знать ее лицо? Неопределенно повела плечами.

— А вы, вероятно, Бродский. Тоже наслышана.

— Иосиф, — чуть склонил голову. — И что же такого вам обо мне поведали?

— Есть такой поэт, что бросается на слушателей, словно бульдог какой. Хватает их за глотку, потрясенных, и не отпускает, пока не допоет последний стих…

Насторожился, но она улыбнулась — и он торопливо рассмеялся вслед.

— Это вам Боря обо мне наплел?

— Может, и Боря, — не сдержалась, чуть поморщилась от упоминания этого имени.

— Зря я это затеял, да? — Иосиф сокрушенно качнул головой. — У них колбаса во взгляде, а я стихами их потчую.

— Что вы хотите? Арс лонга, вита бревис^[1]! Жизнь так коротка, а искусство… В общем, оно подождет!

— Искусство вечно, признание — быстротечно, — быстро ответил Иосиф. — Если, конечно, оно, это признание, состоится вообще.

— Опасаетесь?

— Чего?

— Непризнания.

Задумался. Взглянул на едоков, вдохновенно столпившихся у стола. Сказал рассудительно:

— Вам, мастерам кисти, проще. Занятие живописью более практично, фактически, это ремесло. А вот занятия поэзией… Это такой массовый забег юношей и девушек, подверженных иллюзиям. В этом забеге участвуют миллионы, ярко представляя свое величие. Я достаточно пообтерся в этой среде. Каждый мнит себя вторым Пушкиным, на худой конец, третьим Державиным. Но к финишу, где ждут слава и толпы поклонников, добираются единицы. Поэтому, да — опасаюсь.

Первичное представление о нем оказалось почти верным — лицо у него было живое, текучее, почти все время меняющееся, с легко приливающей к щекам кровью. От этих постоянных ужимок оно казалось Марине почти некрасивым, но, когда замирало, — тогда-то и проступала красота.

— А кем себя мните вы?

— Вообще-то, Бродским, — самоуверенно улыбнулся он, и эта самоуверенность даже подкупала. — Только им одним. Но мне нравится Цветаева. А из более ранних, пожалуй, Баратынский. — Сощурившись хитро. — Как думаете, какое у Баратынского отчество? Абрамович! — изрек почти торжествующе. — Абрамович. У кого ни спроси — никто не знает. Я думаю, это вытеснение, вытеснение. — Людям сложно принять, когда у русского поэта — еврейское отчество, — и, помолчав, добавил: — Не говоря уж о том, когда еврейские имя и фамилия.

Смешалась, не зная, как отвечать — ей, русской, всегда было сложно с этой темой.

— Но вернемся к Цветаевой. Если бы спросили, почему Цветаева, я бы сказал — у нее каждая строчка словно бы в облачке боли. И эта боль — трогает.

— Боль так важна?

— Она первична, — сказал он. — Из боли да родится стих!

— А Ахматова?

— Нет, — сказал энергично. — Не мое, но уважаю бесконечно. Прохладный, ясный, чистый стиль, будто прозрачное озеро в тихую погоду. Красота глубокая, истинная, до самого дна. Захватывает дыхание от отточенности строчек, от прозрачного течения воды. Но — не мое. Мне ближе Цветаева, с ее порывистыми бурунами страсти. Кстати, хотите познакомлю?