Я смотрела в окно на темный силуэт соседа, работающего под проливным ледяным
снегом. Внутри меня медленно поднималось странное, давно забытое чувство. Это
была не просто благодарность. Это было изумление перед его тихой, ненавязчивой
силой. Этот человек не кричал о своей значимости, не требовал благодарности, не
попрекал нас нищетой. Он просто увидел беду, взял инструмент и пришел помочь.
Минут через сорок на крыше всё затихло. Дверь сеней открылась, и в комнату вошел
Давид. Его штормовка потемнела от воды, с капюшона стекали крупные капли, лицо
было бледным от холода, а дыхание вырывалось изо рта густыми клубами пара.
— Ну вот и всё, — произнес он, стягивая мокрый капюшон и пытаясь улыбнуться
онемевшими губами. — Снег раскидал, шифер временно заделал рубероидом и прижал
досками. До весны простоит, а там капитально ремонтировать надо.
Он наклонился к своему ящику, чтобы уложить инструменты, и тут я заметила темное
пятно на рукаве его штормовки. Оно быстро увеличивалось, наливаясь густой,
зловещей краснотой. Из-под мокрого брезента на деревянный пол медленно закапала
кровь.
— Давид, вы ранены! — я шагнула к нему, инстинктивно перехватывая его руку за
запястье.
— Пустяки, — он попытался мягко высвободить руку, но я держала крепко. — На
чердаке за ржавую проволоку зацепился, когда стропила осматривал. Царапина. Дома
промою…
— Никаких «пустяков»! — мой голос прозвучал с непоколебимой профессиональной
строгостью. — Я врач, Давид. Проволока была ржавой, в заброшенном чердаке полно
инфекции. Риск столбняка колоссальный. Немедленно снимайте куртку и садитесь к
столу. Я обработаю рану.
Давид удивленно посмотрел на меня своими серыми глазами, словно не ожидал такого
напора от хрупкой женщины в домашнем халате. Но спорить не стал. Молча снял
мокрую штормовку, оставшись в простом сером свитере, рукав которого он аккуратно
закатал до локтя.
Я принесла свой медицинский чемоданчик, достала стерильный бинт, флакон с
перекисью водорода, ампулу антисептика и зажим.
— Садитесь сюда, под лампу, — скомандовала я.
Давид послушно присел на деревянный стул. Его рука — крупная, сильная, покрытая
густой сетью мелких шрамов и мозолей от тяжелой работы — легла на чистую
салфетку, которую я постелила на стол. Рана на предплечье была глубокой, рваной,
из нее продолжала сочиться темная кровь.
Я опустилась на стульчик рядом. Мои пальцы действовали уверенно, привычно. Я
обильно смочила марлевый тампон перекисью водорода и прикоснулась к ране.
Шипение пены заставило Давида едва заметно вздрогнуть, его челюсти плотно
сжались, но он не издал ни звука. Его серые глаза пристально, не мигая,
наблюдали за моими движениями.
— Больно? — тихо спросила я, аккуратно очищая края раны от чердачной пыли. —
Потерпите немного, сейчас самый неприятный момент будет. Нужно обработать
антисептиком.
— Нормально, — его голос был низким, слегка хрипловатым. — Бывало и хуже. У вас
очень легкие руки, Елизавета Дмитриевна.
Я подняла глаза и на мгновение встретилась с ним взглядом. Мы сидели очень
близко. Я чувствовала тепло его тела, пахнущее морозом, свежими опилками и
дождем. Его лицо было совсем рядом — суровые, правильные черты, мелкие морщинки
у глаз, сильные губы. В его взгляде не было той скользкой, оценивающей похоти,
которую я часто замечала у мужчин Макара. Было только глубокое, спокойное
уважение и… какое-то странное, притягательное тепло.
